Даша Почекуева – Квартира (страница 26)
— Это все теоретизирование.
— Может быть, — согласился Сережа. — Но чем плоха теория?
— Тем, что это тоже не жизнь, а только мысли о жизни.
В глазах Сережи забрезжил призрак улыбки.
— Вот видишь, — сказал он с ноткой торжества, — ты теперь тоже философствуешь.
— Научился плохому, — пошутил Фролов. Сережа боднул его лбом в плечо.
Потом, поразмыслив, Фролов решил, что это был глупый порыв — изливать Сереже душу. Сережа покивает, повздыхает, изобретет из этого философскую теорию, а что толку. Лучше молчать.
Как-то вечером Фролов вернулся с работы и застал странную картину. Он только-только зашел, поздоровался с женой, стащил с плеч мокрый плащ и поставил портфель на пол. Раздался стук в дверь. На пороге стояла соседка Оленька.
— А Лена дома? Ее там к телефону зовут.
Сунув ноги в тапки, Лена выскочила в коридор. Фролов разулся и стряхнул капли с плаща. Пока чистил плащ, заметил пятно на воротнике, нашарил за вешалкой тряпку и долго возился, стирая пятно, затем повесил плащ на вешалку и прислушался к звукам в коридоре.
Все было тихо: ни голосов, ни шорохов. Заинтригованный, он приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Пусто. Спустился на первый этаж. Лена сидела на стуле около телефонного автомата. Лицо у нее было отсутствующее. Трубка болталась на весу. От нее к аппарату змеился длинный черный провод.
Первая мысль была:
— Папа умер.
Фролов моргнул и почувствовал, как расслабились плечи.
— А что… что случилось?
— Сердце… сердце, кажется. Тут говорят, — она опять кивнула на автомат, — что скорая не успела.
Вечер скомкался во что-то невнятное. Лена от потрясения двигалась заторможенно, взгляд ее блуждал и перебегал с предмета на предмет. Фролов довел ее до комнаты, перерыл аптечку, но нашел только вату, йод, зеленку да какие-то просроченные таблетки. Он сходил к Оленьке, попросил валерьянку и влил в жену двадцать капель.
В десять вечера явился Ванька; вместе они уложили Лену спать, а потом еще час сидели на кухне. Фролов рассказал сыну то немногое, что сам узнал от Лены: что Михал Иванычу стало плохо после ужина, он схватился за сердце и часто дышал. Тамара Лаврентьевна побежала к соседке вызывать скорую. Когда она вернулась, Михал Иваныч был уже мертв.
Ваня спросил, когда будут похороны. Фролов сказал, что все решится завтра. Потом Ванька ушел спать, а Фролов открыл форточку и закурил. Курение на кухне было строго запрещено, но баба Клава уже спала и не могла сделать ему выговор.
Похороны назначили на третий день; он выпал на пятницу, семнадцатого октября. Эти три дня запомнились Фролову душным и томительным ожиданием, очередями, суетой. Он взял отгул — отчасти для того, чтобы помочь Лене с организацией похорон, отчасти чтобы снять с себя груз вины. Он ничего не чувствовал при мысли о смерти тестя, и казалось, что хлопоты о похоронах как-то оправдывают бесчувствие.
Все три дня Фролов без конца куда-то ездил — то в морг и милицию за документами, то на кладбище — выбирать место и договариваться с могильщиками. Похоронный автобус и шофера выделил профсоюз. Поминки решено было проводить дома. Кто-то должен был приготовить кутью и напечь блинов, но Лена была по уши в делах, а Тамара Лаврентьевна отстранилась от бытовых забот. Смерть мужа возвеличила тещу в собственных глазах; вид у нее был торжественный и скорбный, как у вдовы римского патриция. Так что Фролов позвонил из автомата Ляле — единственному земному и доброму существу, которое смог вспомнить, и попросил помочь с готовкой. Ляля, святая душа, приехала с кастрюлями и сковородками и весь четверг скакала на кухне квартиры Тамары Лаврентьевны, готовя блюда к столу.
Организация похорон осложнилась прихотями вдовы: ей вдруг понадобился батюшка для отпевания. Фролов понятия не имел, где искать батюшку. Лена тоже не знала, но, посовещавшись с кем-то по телефону, раздобыла адрес. По уклончивым ответам Фролов догадался, что адрес дал Сеня. Говорить о Сене в присутствии Тамары Лаврентьевны было невозможно, и Фролов не стал задавать вопросов.
Батюшка приехал утром перед похоронами. Борода, свитер и большая сумка роднили его с бардами. Осмотрев квартиру Тамары Лаврентьевны, он отдал пару распоряжений, затем расстегнул сумку и достал тяжелую черную рясу. Ряса превратила барда в священнослужителя: он расправил плечи, приосанился, лицо приобрело суровое выражение. Тамара Лаврентьевна расставила свечи вокруг гроба. Началось долгое и певучее чтение псалмов; Лена беззвучно плакала, Ванька гладил ее по плечу, Тамара Лаврентьевна бормотала невнятные молитвы. Фролов чувствовал себя неловко: он присутствовал при разговоре, которого не понимал, и хотел бы уйти, но уйти было неудобно. Поэтому он стоял и молча смотрел в гроб.
В смерти Михал Иваныч стал неузнаваем. Он и при жизни казался Фролову щуплым, а в гробу совсем ссохся. Парадный костюм с фронтовыми наградами стал ему великоват, и в широких рукавах руки выглядели тонкими, как веточки. Гроб с его телом стоял на двух табуретках; из-за этого все присутствующие взирали на него сверху вниз, с превосходством живых перед мертвым.
После отпевания Тамара Лаврентьевна прошипела Ваньке: «Пойди поцелуй дедушку». Ванька затравленно заглянул в гроб и попятился: то, что лежало внутри, лишь отдаленно напоминало Михал Иваныча. Тамара Лаврентьевна многозначительно сказала заплаканной Лене:
— Видишь, совсем не слушается.
Потом будто впервые обратила на дочь внимание и возмутилась:
— Ты что, в брюках? Нельзя было найти хорошее платье?
Вся эта маета уже порядочно надоела. После отпевания крышку гроба унесли на улицу и поставили у двери подъезда. Затем началась мучительная процедура выноса тела; лифта в доме не было, а лестница была узкая, и приходилось лавировать, обливаясь потом и матерясь. На кладбище не лучше — дул ветер, каркали вороны, холод пробирался под брюки. Облака клубились низко — темно-серые, тяжелые, налитые грядущим дождем. Скорбный ритуал прошел бы мирно и тихо, если бы Тамара Лаврентьевна не критиковала все и вся: сначала ей не понравилось, что шеренга движется слишком вяло, потом — что начальник с работы Михал Иваныча не приехал, и вместо него над гробом зачитала речь какая-то тетка из профсоюза. Затем Тамара Лаврентьевна обрушилась на Лену с упреками насчет места на кладбище.
— Вот там, под рябиной, было бы намного лучше. А что здесь? Никаких опознавательных знаков. Искать замучаемся.
Лена стояла бледная и молча глядела в разрытую могилу. Фролов вдруг задумался, что она сейчас чувствует. А что чувствовал он сам, когда умерла мать? Кажется, ничего. Было не хорошо и не плохо — было никак.
Он так и остался в этом чувстве «никак»; безразличие расползлось по нему, как гангрена. Фролов мало что ощущал, кроме раздражения и тревоги, и так было уже давно, и просвет во тьме был всего один — Сережа. Да и тот тайный.
Пока он глядел на Лену, мужики, ловко орудуя лопатами, забросали могилу землей. Было слышно, как комья стучат о крышку гроба.
— А всего-то надо было, что один раз отнестись к делу повнимательнее, — бубнила Тамара Лаврентьевна. — Лена, я ведь не так много прошу…
Это продолжалось так долго, что даже Ваня не выдержал.
— Бабушка, ты успокоишься или нет?
Тамара Лаврентьевна прервалась на полуслове.
— Что, прости?
— Я говорю, хоть на могиле-то не надо устраивать сцены. Мы тут дедушку хороним, а ты отношения выясняешь.
Тамара Лаврентьевна покраснела. Кровь залила ее лицо снизу вверх, от шеи до щек, и даже на лбу выступили какие-то пятна.
— Ты мне будешь рассказывать, как себя вести?
— Мам, — умоляюще прошептала Лена.
Тамара Лаврентьевна раздулась, как ядовитая жаба. На поминках она долго и свирепо шептала Лене в ухо. Ляля взяла Фролова за рукав и отвела в сторонку.
— Слушай, увези Лену домой. Ты глянь на нее, смотреть страшно.
Лена и впрямь была сама не своя. На бледном полотне лица темнели два провала глаз. Есть она не могла, но по чьему-то наущению выпила пару стопок водки. Теперь ее шатало. Под шумок Фролов вывел жену из-за стола, позвонил в диспетчерскую и вызвал такси. По дороге домой Лена молча смотрела в окно. За окном мелькали красно-зеленые всполохи светофоров.
— Лучше тебе поспать.
— Рано еще… А Ваня где?
— Остался там. Ничего, не маленький, сам доберется. Пойдем в ванную, тебе надо в душ.
— Мы очередь не занимали.
— Все равно пойдем.
Усадив Лену на табуретку в ванной, Фролов расстегнул ее блузку и обнажил плечо с белой лямкой бюстгальтера. Лямка была поношенная и один раз уже порвавшаяся; на месте обрыва серебрилась английская булавка.
— Ну ты чего, — все так же вяло пробормотала Лена. — Я сама могу…
Фролов представил, как бы в такой ситуации повел себя Сережа. Наверное, утешил бы. Сказал что-нибудь доброе и смешное. Фролову ничего не вспоминалось.
— Тише. Надо умыться. Давай, привстань немного… снимем брюки… знаешь, пора бы тебе новое белье прикупить.
Лена издала сдавленный смешок. Фролов помог ей забраться в ванну, включил воду и долго настраивал температуру. Лена ежилась, обхватывала плечи руками — то ли мерзла, то ли стеснялась и хотела прикрыться. Тело у нее было длинное и белое, с острыми плечами и тонкими руками. На небольшой груди темнели рыжие крапинки сосков. С годами бедра потяжелели, но так было даже лучше, и Фролов вдруг подумал: как обидно, что это тело — самое красивое из всех, что он когда-либо видел, — не способно его взволновать.