Даша Почекуева – Квартира (страница 24)

После революции дед женился и родил двух сыновей, в конце двадцатых его жена — Сережина бабушка — бросила семью и уехала к любовнику на Дальний Восток. Детали истории Сережа не знал — раздавленный изменой, дед не распространялся об этом. Он так и не женился во второй раз, и личное несчастье обратило его к работе. Профессиональное рвение деда было так велико, что через несколько лет он заработал Государственную премию, а вместе с премией ему пожаловали дачу, новый статус и целую кафедру в институте.

Старшего сына, Сережиного дядю, звали Антон; его потом призвали на войну, и он погиб где-то под Сталинградом. Младшего — Сережиного папу — звали Саша; от призыва его уберегли серьезные проблемы с сердцем, и войну он пережил в тылу.

Саша страстно увлекался литературой, легко поступил на филфак и на первом курсе института познакомился с Зиной — нервной девушкой из обедневшей профессорской семьи. Они так увлеклись друг другом, что расписались через пару месяцев после знакомства. Зина явилась в дом супруга с одним чемоданчиком, где аккуратной стопкой лежали трусы, носки и два штопаных платья.

Брак был бурный, страстный, но бестолковый. Сережин папа обо всем рассуждал трезво и взвешенно; Сережина мама, напротив, жила чувством и минутным импульсом. Папа был прагматичен и полагался на науку; мама была суеверна и допускала существование сверхъестественных сил. С пеной у рта споря о мировоззренческих вопросах, они часто ссорились и быстро мирились.

Шел сорок второй год. В большой пятикомнатной квартире семья жила вчетвером: дед, папа, мама и новорожденный Сережа — желанный ребенок с хорошим детством; ни война, ни послевоенные лишения не оставили на нем хоть сколько-нибудь значимого следа. Как и всякий ребенок, чьи родители были очень разными людьми и мало в чем сходились, Сережа рос непоседой, взвинченным и чутким к миру, умел мирить и успокаивать, отвлекать и отшучиваться. Как-то раз он заявил Фролову:

— Знаешь, мне никогда не хватало духу думать, что есть один верный путь, по которому следует идти. Ведь раз истина одна, значит, все остальные пути ошибочны. Значит, одни спасутся, а другие не спасутся. Ты понимаешь, какая это страшная позиция? Еще ничего не знаешь о людях, а уже осудил, уже приговорил, уже решил, что ты лучше!

Фролов слушал его молча, подавляя порыв заметить, что такие мысли наивны без меры. Сережа вообще любил порассуждать об эфемерных материях, не имеющих практического смысла. Все принимал, ко всему был готов. Даже самые постыдные человеческие слабости вроде той, что связала его с Фроловым, Сережа воспринимал как закономерный путь, имеющий право на существование.

В сорок третьем году весь город забурлил. С запада прибывали поезда с эвакуированными. В городе разворачивались госпитали, заводы перепрофилировали на производство военной техники. Толпы людей нужно было где-то размещать. Однажды пришло уведомление: ведомство требовало уплотнить квартиру и освободить хотя бы две комнаты из пяти.

По этому поводу в семье разразились жаркие споры. Дед, колеблясь, предложил заселить в квартиру двух коллег из дендрария. За формулировкой «коллеги из дендрария» скрывались деревенские бабы, пропалывающие грядки от сорняков. Зина воспротивилась и заявила, что не потерпит в доме никаких хабалок. Саша, хмурясь, выдвинул было кандидатуру Любочки, лаборантки с кафедры прикладной химии, но Зина заподозрила, что он неравнодушен к Любочке, и выставила ее вон.

Дело кончилось тем, что в сорок четвертом году в одну из комнат по настоянию домоуправления въехала дворничиха с сыном, а в другую — Роза Эдмундовна Левенсон, преподавательница теории музыки из музыкального училища по соседству. У Розы Эдмундовны была одна дивная особенность: не имея собственных детей, она становилась матерью всем, кто в этом нуждался. Идеальный матриарх в бестолковой инфантильной семье — а Юдины, без сомнения, являлись именно такими. Первые воспоминания Сережи были связаны с мамой Розой: она читала ему стихи Корнея Чуковского, выводила гулять в парк, варила манную кашу и молочный суп с макаронами-звездочками. С той же нежностью и заботой Роза Эдмундовна относилась и к Сережиному отцу, и к его маме.

К концу сороковых разразилась кампания по борьбе с безродными космополитами, и еврейку маму Розу уволили из училища. Дед Сережи считал антисемитизм неприличным и после недолгих раздумий предложил маме Розе работу няни. Так она осталась в семье на много лет, пережила и Сашу, умершего в пятьдесят четвертом году от сердечного приступа, и деда, который скончался во сне в пятьдесят шестом.

Что касается дворничихи и ее сына, то они тоже сыграли свою роль в судьбе Сережи. Сына дворничихи звали Витька. Это был крепкий и бодрый карапуз на три года старше Сережи. К тринадцати годам Витька стал статным и серьезным, высоченным, плечистым. Из-под густых насупленных бровей смотрели пронзительные черные глаза, как у Маяковского.

Сережа с азартом рассказывал Фролову: ему стукнуло десять, когда он впервые понял, что Витька ему нравится. В школе Сережа делил парту с девочкой по имени Надя. Надя считалась первой красавицей — миловидная, курносая, маленького роста, с длинными роскошными косами. Кто только не дергал ее за эти несчастные косы. Наденька всем нравилась.

Считалось, что Сереже страшно повезло — Надя улыбалась ему с большей благосклонностью, чем другим. Но если бы Сережа мог, он бы променял свои привилегии на один вечер с Витькой.

Его фантазии в то время были невинны, как фантазии любого другого мальчика в нежном возрасте: он представлял, как Витька зовет его гулять и, отбирая игроков в свою футбольную команду, без тени сомнений указывает на него. Мечтал заговорить с Витькой на кухне, смешно пошутить, когда Витька будет проходить мимо, или поболтать в школе на перемене.

Такого рода чувство не напугало Сережу и не разделило мир на «до» и «после». Он принял собственные пристрастия так же легко, как цвет глаз и волос. Для него это было то же самое, что мышцы под кожей и кровь в сосудах — данность, которую не исправить. Единственное горе Сережи состояло в том, что подружиться с Витькой было трудновато. Едва заселившись в квартиру, дворничиха затеяла войну с Зиной. Они не могли поделить кастрюли, ругались из-за графика уборки и цеплялись друг к другу по пустякам. Роза Эдмундовна пыталась их помирить, но безуспешно. Поэтому все Сережины попытки заговорить с Витькой были омрачены давней междоусобицей.

Однажды Сереже повезло: дворничиха, наступив на горло собственной гордости, попросила Зину проверить орфографию в сочинении сына. При всех своих достоинствах Витька был вопиюще безграмотен и в двух словах умудрялся сделать три ошибки. Сережа ухватился за возможность и, пока мать была занята, сам поправил Витькино сочинение.

В следующий раз дворничиха принесла тетрадку уже не Зине, а Сереже. Он переписал за Витьку половину домашки, стараясь не умничать. После этой нехитрой манипуляции Витька впервые в жизни получил четыре с плюсом по русскому языку.

На другой день в дверь Сережиной комнаты робко постучали. На пороге стоял Витька. Переминаясь с ноги на ногу, он поинтересовался, может ли Сережа помочь с сочинением по литературе. Тема сочинения: «К чему призывает роман «"Как закалялась сталь"». За следующие два года Сережа научился писать такие опусы, не приходя в сознание.

Сереже удалось завоевать если не симпатию Витьки, то хотя бы уважение. Теперь они здоровались друг с другом, столкнувшись в коридоре. Однажды Витька заступился за него, когда напали хулиганы. В другой раз помог оттащить в пункт приема десять килограммов макулатуры. За них давали талон на «Робинзона Крузо».

В восемнадцать лет Витьку призвали в армию. По возвращении он быстро женился и куда-то съехал вместе с женой и дворничихой. Три года назад Сережа случайно встретил Витьку в ЖЭКе. Он работал слесарем-ремонтником; возмужал, потяжелел, стал еще шире в плечах, но не утратил великодушия. По старой дружбе Витька бесплатно починил Сереже холодильник, а Сережа в знак признательности подарил ему книгу сказок для дочки.

Уже лет в пятнадцать Сережа окончательно понял, что никаких Наденек в его жизни не будет. Может быть, не будет никого. Но «никого» — тоже не приговор; лучше жить, не познав любви, чем прививать ее себе насильно. Фролов мог поспорить с этой позицией — сам он выбрал другую жизнь — но спор подразумевал аргументы, апелляцию к собственному опыту или рассказ о прошлом. Обсуждать нынешнюю жизнь — с женой и сыном — было бы неуместно, а говорить о прошлом он не умел и побаивался. Прошлое надежно похоронено под толщей серых будней; Фролов ни с кем не делился воспоминаниями, опасаясь то ли осуждения, то ли уязвимости.

Что касается матери, то Сережа утверждал, что она не догадывалась о его страстях, а если и догадывалась, то не считала нужным это обсуждать.

После смерти мужа Зину уже совсем не волновали сердечные дела — ни свои, ни чужие. Она разом постарела, отрешилась от мирского, перестала собачиться с дворничихой и погрузилась в работу. Без конца строчила статьи по лингвистике. Статьи были увлеченные, слегка безумные и полные философских отвлечений. Мать умерла, когда Сереже было двадцать шесть. Перед этим она долго болела раком, но сама в это не верила — отмахивалась, не лечилась, норовила свернуть к каким-то знахаркам, колдуньям, травницам. Даже за день до смерти твердила, что скоро встанет на ноги: «Сережа, ты не понимаешь, мне кровь из носу надо сдать статью». Потом легла спать и не проснулась.