Даша Почекуева – Квартира (страница 23)

В его устах даже слово «дикий» звучало ласково.

Помучившись день, Фролов принял решение. Он сказал жене и сыну, что снова поедет на рыбалку, объявив, что это последний выезд в сезоне, и пропустить его никак нельзя. В субботу ранним утром он уже трясся в электричке. Ехал и смотрел, как за окном проплывают поля — черные, серые, буро-рыжие, как спины рысаков, проносящихся мимо. Было страшно, но по-юношески легко. Раз уж решился, какая теперь к черту разница.

День на даче выдался долгим, а ночь бессонной. Они бродили по лесу и искали поздние грибы. Грибов было мало, за последнюю неделю все перемерзли, и за три часа Фролов насобирал половину маленького ведерка. Сережа грибы искал плохо и не отличал маслята от поганок.

Вечером они растопили печь и сварили суп, а ночью любили друг друга. Фролов задыхался, целуя Сережу в щеки, губы и шею. Когда Сережа лежал на спине, под грудной клеткой у него торчали ребра. На стыке ключицы и шеи темнела дивная круглая родинка. Волоски вокруг сосков смешно щекотали пальцы.

Часа в два ночи начался ливень с громом и молниями, последняя гроза в году. На чердаке намокли коробки с архивом деда. Запахнув халат, Сережа бросился спасать архив. Вместе с Фроловым они развесили по дому бельевые веревки, цепляя к ним бумаги на прищепках. Желтые листочки, вырезки и зарисовки растений теперь сушились по всему дому и таинственно шуршали от сквозняка.

Ближе к утру Сережа встал с постели и пошел попить воды. Фролов на всю жизнь запомнил картину: в ночном полумраке Сережа, забыв о халате, пробирается мимо развешанных по комнате листов бумаги. Во тьме раздается скрип половиц, и светлым пятном мелькает сизо-сиреневое тело, чем-то похожее на обезьянье: длинные руки и короткие крепкие ноги, бедра, покрытые темным пухом, и кустистая чернота, уходящая вниз от пупка.

Воскресенье выдалось праздным. Пока Сережа колдовал над поздним завтраком, Фролов взялся разбирать оставшиеся завалы на чердаке. Под руку попался старый фотоальбом. Фролов открыл и бегло посмотрел страницы: вот дед-ботаник стоит перед каким-то саженцем, величаво опираясь на трость. Круглое лицо обрамляет окладистая белая борода. Вот какая-то холеная светлоглазая женщина с квадратной челюстью — может, Сережина мама — надменно смотрит в камеру фотоателье. На одной из фотографий был запечатлен отец Сережи, сидящий за рабочим столом. Фролов понял это по подписи «Саша» в углу снимка. У отца было доброе лицо с мягкими чертами, и впечатление портила лишь болезненная бледность.

Фролов аккуратно вытер обложку альбома и потянулся к полке, чтобы поставить на место. Из альбома выпорхнула фотокарточка и, совершив кульбит в воздухе, приземлилась на ковер.

Фролов поднял ее и уставился на снимок: два молодых человека лучезарно улыбались, обнявшись за плечи. Тот, что справа, узнавался с первого взгляда: Сережа, лет на десять моложе и заметно худее, но такой же обаятельный, кудрявый и светлоглазый. Сережа выглядел счастливым почти неприлично: у него еще не было морщинок на лбу, еще не сутулилась спина. Слева от него стоял высокий скуластый парень с густыми черными бровями. Фролов перевернул снимок и прочел надпись карандашом на обороте: «С Женькой в Сочи, лето 1964».

У Фролова был соблазн спросить, кто такой этот Женька, но он одернул себя: не стоит лезть в душу. Разговоры о прошлом — это ни к чему: слишком личное, слишком тонкое, а где тонко, там и рвется. Он и так уже увлекся слишком сильно. С этой мыслью Фролов вложил снимок между страницами фотоальбома и задвинул альбом на полку.

Еще у Фролова бывали дни, полные нервного чувства на стыке страха и радости, когда он встречал Сережу на улице и делал вид, что встреча случайна. Они стояли рядом в очереди в гастрономе, не прикасаясь друг к другу даже локтями, и вели чинную беседу без определенной темы, как едва знакомые люди. Потом, отстояв очередь, шли к остановке через сквер, медленно и неторопливо; мимо них стайками сновали прохожие.

— Вова! Вот знаешь, что мне в тебе нравится? Ты вроде тихий, как камень, а присмотришься — буря внутри.

— Тише, умоляю.

— Да слышу я, слышу. Ты что думаешь — я легкомысленный? Ну и пусть! Пошло оно все. Спорим, я поцелую тебя при всех, и никто не догадается?

— Больной совсем?

— Сам ты больной.

Сережа обогнал его и пошел спиной вперед. На нем было длинное разлетающееся пальто и такой же длинный шарф, едва не волочащийся по земле.

— А вот посмотришь, — вдруг, нахмурив брови, Сережа объявил голосом Брежнева: — Пыазвольте па-аблагодарить вас за пла-адотворное социс-с-стическое с-трудничество!

С этими словами он схватил Фролова за плечи и впечатал в губы сухой и прочувствованный поцелуй. Фролов отшатнулся и чуть не сбил двух старушек, идущих рядом по дорожке.

— Да они пьяные, — равнодушно заметила одна из них.

Впереди Фролов заметил еще пару прохожих — те даже не замедлили шаг.

— Видишь. А ты боялся.

У Фролова опять затряслись руки, и он сунул их в карманы.

— Не делай так.

— Эй, да ты что? Все ж нормально.

Заметив, как Фролов трясется, Сережа осекся и нехотя добавил:

— Ладно. Прости… Зря я на тебя налетел… но, честное слово, ты чересчур многого боишься. Жизнь и так не сахар, а если она еще и в тисках…

Фролов ничего не рассказывал о себе, и одному богу было известно, как Сережа вывел умозаключение, что Фролов в тисках. Но идея уязвляла и ранила, как и всякая мысль, в которой есть зерно правды.

— Если бы я был в тисках, как ты выражаешься… разве бы я пришел к тебе тогда? Разве поехал к тебе на дачу?

— Да, — спокойно сказал Сережа. — Ты решительный человек, я и не спорю. Но… Вова, послушай, дело же не в том, что ты…

И тут он сказал слово, которое Фролов не произносил даже в уме.

— Я кто?.. Да ты что, совсем уже, — Фролов потер пальцами переносицу, оглянулся — старушки, слава богу, ушли. Опавшая желтая листва таинственно шуршала под ногами, и в каждом шорохе Фролову чудился шепот. — Потише нельзя?

— Я ж не кричал.

— Не кричал он…

— Вов, я говорю как есть.

— Ты все понимаешь неправильно, ясно? Я не из этих… как ты говоришь, гомо… У меня только с тобой так.

У Сережи дрогнула щека. Было непонятно: то ли он сейчас улыбнется шальной улыбкой, то ли нахмурится в гневе.

— Вова, я понимаю. Правда, понимаю. Но пойми и ты, нет смысла отпираться. Когда отпираешься, все время кажется, что это бог весть что. Клеймо какое-то. И ты проклят, и остальные прокляты.

— А что, не прокляты?

— Ты поди думаешь, что таких, как мы, и на свете нет? Но, Вовка, нас же много. И все друг друга знают. Да и город не такой уж большой. Кстати, я удивился, когда понял про тебя. Все думал, мерещится мне или нет. Помнишь, когда ты деньги принес? Я набрался храбрости и хотел позвать тебя в кино, поговорить, расспросить. И тут ты сказал про жену. Я уже решил, что мне все почудилось…

— В кино? — переспросил Фролов. — Тебе сколько лет?

— А сколько надо? Ладно-ладно, не делай такое лицо. Мне тридцать два. А ты что, не пошел бы со мной в кино?

— Там же люди.

— Ну и что? Могли бы сходить. Никто даже не поймет, что мы вместе… ну, в этом смысле. Людям вообще такое в голову не приходит. Да и я не имел в виду ничего такого.

Фролов усмехнулся.

— И что, ты часто ходишь с кем-то в кино?

— Прямо сейчас? Ни с кем. А вообще… Ну, ты знаешь, как это бывает. Видишься с кем-нибудь, а он вдруг говорит, что собрался жениться, и дает тебе от ворот поворот. Или еще хуже: женится, а через полгода опять погуливает у «Огонька». Терпеть это не могу — когда вот так, на два фронта.

— Что это за «Огонек» такой?

— Да ты что, совсем темный? Ну, «Огонек». Магазин такой, галантерея, обувь, все прочее. Иногда у левого входа собираются наши. Сейчас уже не знаю расписания, но раньше была пятница.

— Идиоты, что ли?

— Почему?

— Повязать могут.

— Ну, это если свидетелей найдут, — сказал Сережа. — И если захотят. Всех подряд не сажают. В основном по доносам… Повторюсь, Вов: дело не в том, что ты… — Он опять сказал это слово и рассердился, заметив лицо Фролова. — Слушай, да прекрати уже вздрагивать!.. Дело в том, что ты несвободен. А ведь если подумать: разве не этим мы, люди, отличаемся от животных — возможностью любить ради самой любви, а не ради размножения?

— Хос-с-споди.

— Что?

— Ты все это серьезно?

— Ну да. А почему нет?

— Ты что, ни разу не получал?

— А ты получал?

Фролов покачал головой и закурил, лишь бы чем-то занять руки.

— Тебе тридцать лет, а ведешь себя как ребенок.

Сережа пожал плечами.

— И чего? Не так уж плохо.

Фролов не сразу начал интересоваться жизнью Сережи. За первые две недели он не задал ему и пары вопросов о прошлом; не потому что был нелюбопытен, а потому что не приходило в голову, что вопросы дозволены. К тому же было страшновато переходить черту, за которой начинались чересчур личные отношения. Но Сережа все время норовил рассказать то одну байку, то другую, и мало-помалу Фролов выстроил картину его жизни из обрывков.

Он узнал, что когда-то вся роскошная квартира с эркером принадлежала семье Юдиных. Уже упомянутый дед-ботаник, как оказалось, был из бывших. Классово чуждый элемент, но с редким примером удачной судьбы. В революцию его здорово потрепало, однако квартиру не тронули. Деда спасли научные труды и хорошая рабоче-крестьянская специализация — он изучал методы борьбы с сорняками.