Даша Коэн – А что, если я тебя люблю? - Даша Коэн (страница 90)

— А ты не знал? — рассмеялся Антон. — Неужели, мать не рассказывала?

— Нет, — качнул я отрицательно головой.

— Сторчался я почти, дружище, — легко выдал Прохоров и пожал плечами, — но родители вовремя меня вытащили, отряхнули от дерьма и в рехаб отправили. В один, второй, третий — толку ноль. Я им тут крови всем знатно попил и гадил на каждом шагу. А потом меня мать, едва ли не при смерти, избитого и отчаявшегося отправила в ребу, но не простую, а православную. Вот так я к богу и пришел, Рафаэль. А теперь, считай, другой человек, — и развел руками горделиво.

— Значит, танцы забросил?

— Да. Я в центре тружусь, помогаю таким же, как и я, очиститься и начать трезвую жизнь.

— Жену там же нашел?

— Что ты! Она святая женщина! Дочка батюшки, — перекрестился Антон, а я окончательно выпал в нерастворимый осадок.

— Ну, поздравляю, — улыбнулся я, впрочем, почему-то не веря в то, что люди могут волшебным образом меняться. Но я был бы рад, если ошибаюсь на его счет.

— Спасибо, — кивнул мне Прохоров, а затем изменился в лице и прокашлялся, чуть вздрогнул, как будто я ему врезал знатно по мордасам, а затем заговорил, торопливо и сбивчиво до такой степени, что я не сразу допетрил, о чем этот парень вообще толкует.

А когда понял, остолбенел. И посыпался весь острыми осколками.

— Я тогда сам не свой был, Рафаэль. Завидовал тебе, какой ты крутой и авторитетный, а я пустой балабол, у которого из желаний только и имелось что купить классный байк, как у соседа. Я был дураком, мелочным и ничтожным. И банально вам всем завидовал: Мельнику и тебе. Что я никому не нужным оказался, а вас девчонки любят. Ой, там в моей башке столько дерьма было, что всего и не упомнишь. Но да, я злился, что ты украл у меня Алинку, хотя она мне всегда, по сути, была мимо кассы. Как старая игрушка, знаешь же: уже не нужна, но и выбросить жалко, а уж если кто возьмет поиграть без спросу, так тушите свет. Вот так и у меня было, но то ведь по глупости...

— Что ты, черт возьми, несешь? — хрипло просипел я.

— То, что Алинка тебя любила. А ты любил ее. Я видел. Правда, ведь со стороны всегда как на ладони.

— Но ты же сказал, что вы уехали вместе. Я видел вас...

— Да, да, ты видел, я знаю, — скривился Прохоров, — а она нет. Так и улетела, думая, что ты не нашел времени даже элементарно с ней проститься.

Слова Антона звучали в моей голове, как через толщу воды, а мозг критически троил, не в силах воспринимать весь их чудовищный смысл. И за ребрами мотор резко застопорился, отказываясь качать кровь, и лишь испуганно прислушивался к тому, что кто-то посулил ему кусочек, хоть и забытого, но счастья.

У нас это было?

Было, да?

Ну, пожалуйста, пусть это не будет жестоким розыгрышем! Мне и прошлого хватит, чтобы не сдохнуть и научиться заново дышать, не харкая кровью.

— Антон, — схватил я его за грудки и подтащил к себе, но парень только продолжал говорить, несмотря на то, что весь дрожал от страха.

— Прости меня, Рафаэль. Прости! Но я никуда с Бойко не уезжал. Мне предложили место в кордебалете Большого театра, и я за это ухватился, лишь бы банально убежать из-под гиперопеки матери и отца. И мы никогда с ней не были вместе. Алина честно сказала мне тогда, что любит только тебя, хотя и думала, что ты к ней относился, лишь как к временному эпизоду.

— Временному эпизоду...? — ужаснулся я.

— Да. А я мелочно подбавлял масла в огонь, убеждая, что это так и есть. Что у меня на руках имеются факты, доказывающие то, что она всего лишь очередная игрушка в твоей копилке побед.

— И сейчас ты все это говоришь мне, чтобы что? Чтобы я вынес тебе зубы к чертовой матери? — зарычал я, а парень вырвался из моей хватки и отступил на шаг назад.

— Чтобы простил. Понять себя я не прошу, так как это невозможно. Но простить... да! Все на этой земле заслуживают второй шанс, ибо не ведают, что творят, пока не придут к богу. Вот и я не ведал, когда крал то письмо. Не ведал, я клянусь тебе, Рафаэль!

— Что ты несешь? — прошептал я, лохматя пятерней волосы и не понимая, в каком кошмаре вдруг оказался. Я точно не сплю? Это реальность? Может, я давно уже помешался от своей нескончаемой сердечной боли и банально загремел в психушку. А тут такие милые галлюцинации по мою душу.

М-м-м, что санитары мне там такое забористое вкололи? Дайте еще, мать вашу!

— Я должен искупить свои грехи. Я должен! Иначе господь заберет у меня все то, что выдал авансом. Рафаэль, прости меня! Пожалуйста...Умоляю...

А мне убить его хочется! Жалкое «прости» там, где человек взял и забрал у меня самое дорогое, подсунув под нос годы пустого существования? Тварь! Мерзкая богопротивная погань! И вот ему так называемый бог подарил любовь и счастье, да еще и двойню в придачу, пока я каждый день тлел от тоски по несбыточному?

Вот значит, как выглядит сраная вселенская справедливость? Да к черту это все!

— Беги, Антон, — предупреждающе зарычал я, слезая с мотоцикла и угрожающе наступая на Прохорова, пока тот прикрывался руками и пятился, пытаясь увещевать меня какими-то тупыми отговорками. В задницу пусть их себе засунет!

Он украл у меня любимую девушку! Он украл у меня все!

Но стоило мне только настичь эту жалкую навозную муху и один раз от души врезать ему по харе с кулака, как из соседских ворот выбежала хрупкая девушка и с криком бросилась защищать Прохорова. Беременная. На последних сроках. В глазах слезы и мольба.

— Меня бей! Меня! Не его!

Дура...

Отвернулся. И пошел понуро к своему валяющемуся мотоциклу, не обращая более внимание на этих двоих отбитых на голову персонажей. Но куда идти дальше не знал. Так и замер посреди дороги, распадаясь на атомы от ярости и мучительной агонии, что разгорелась в груди с новой силой.

Сжигая меня дотла...

— Любила..., — прошептал я одними губами, пытаясь сложить в единый пазл картинки из прошлого, но у меня это никак не выходило. Ничего не клеилось, ведь я помнил поцелуй в кафе и слова Гофман, саму Алину, жмущуюся в аэропорту к Прохорову.

Вздрогнул.

Это меня за руку кто-то потянул. Обернулся и ошалело уставился на ту самую беременную жену Антона. Она с ужасом и не моргая смотрела на меня, а еще протягивала какой-то конверт, пытаясь что-то выговорить, но, очевидно, страх не позволял ей это сделать.

Я молча взял то, что она мне давала, а затем, не обращая более внимание ни на что, достал из конверта сложенный лист.

Развернул его.

Начал читать.

И окончательно разбился...

Глава 54 – Самое важное

Рафаэль

Кома.

Только так и никак иначе. Вот это состояние между жизнью и смертью. Адом и раем. И контакта с окружающим миром больше нет. Мозг просто отказывается воспринимать действительность: пение птиц, свет солнца, лай соседской собаки, жужжание по ошибке проснувшейся в январе мухи.

Все утратило значение.

Осталось только прошлое, в которое так хотелось вернуться и все переиграть. Сделать все правильно. И не для себя! На мучительный вой собственного сердца уже было насрать, но вот это понимание на разрыв аорты размотало враз — Алине было больно.

Моей Алине!

И все пройденные в прогорклом тумане годы, истлели в памяти в моменте. Ибо они уже ничего не значили, ни для нас, ни для меня самого. Я ведь ничего не сделал. Увидел ее рядом с другим и выбрал ничтожное бездействие. Тогда как она, девочка, которую я так сильно полюбил, нашла в себе силы бороться до конца и несмотря ни на что. Еще даже не догадываясь, что это был бой с тенью.

Да, испугалась.

Да, разбилась.

Но нашла в себе силы, чтобы рискнуть рассказать мне хотя бы так, в письме, о своих чувствах.

И стояла до конца. Одна, против всего этого гребаного мира. А я ей не помог. Я просто сдался, как настоящий, махровый трус, упиваясь сердечными муками. Сбежал на свой утес и там скулил, как побитая собака, зализывая несуществующие раны и выбрасывая последний источник связи с Бойко в море. Но Алина и здесь не сдалась, а имела мужество прийти сюда и положить письмо в почтовый ящик, не зная, что Прохоров не позволит мне его прочесть. Хотя какая теперь разница? Этот план с самого начала был обречен на провал. Если бы не Антон, то моя мать бы его присвоила и, скорее всего, порвала на мелкие кусочки, сжигая в пламени камина. Вот тогда бы точно труба и не видать мне признания Бойко, как собственных ушей.

Но как я мог поступить так с ней? Как я мог поступить так с нами?

Так что, ни хрена это не Прохоров чиркнул спичкой, спеша спалить к чертовой матери между нами все мосты.

Это сделал я сам!

И вот в этот момент полнейшего осознания, что я просрал свое счастье по собственной же дурости, безалаберности и трусости, раздавило меня железобетонной плитой, оставляя от Рафаэля Аммо лишь жалкое мокрое место.

А ведь всего-то нужно было наступить на горло своей гордости. Один раз придушить ее до состояния невменоза и пойти к ней. Просто прижать к себе и сказать правду: что я люблю ее и всегда буду рядом. Несмотря ни на что!

Господи, какой же я эпический косипор!

А теперь что? Что мне вот с этой правдой делать, когда уже прошло три с половиной года? Это тогда я еще мог что-то переиграть. А сейчас? Мы были вместе всего пару месяцев и одну ночь, а затем разошлись как в море корабли. За эти годы, думая, что я просто на все забил, Алина уже сто процентов успела забыть меня, похоронить свои чувства и поставить на них крест.