Даша Коэн – А что, если я тебя люблю? - Даша Коэн (страница 78)

А я смотрю на этого человека и не понимаю. Совершенно. Мне нечего ему сказать, кроме очевидных вещей — он для меня больше не друг. Да и по-настоящему другом он тоже для меня никогда не был. Так, промелькнул острой вспышкой разочарования и потух. А я, дура, себе любви понапридумывала. Но ведь чувства не могут гореть только лишь от приятной глазу картинки. Да и сердце вспыхивает только тогда, когда узнает своего человека и шокировано замирает, понимая, что вот он — нашелся!

Родной. Лучший. Единственный.

За что можно было полюбить Антона?

Нет, в нем никогда не было ничего стоящего, за что бы я могла зацепиться. И Рафаэль с самого начала был прав, говоря о том, что такой человек не был достоин его сестры. Пустой. Самовлюбленный. Эгоистичный.

И я могла бы прямо сейчас с точностью до слова воспроизвести все то, что мне планировал сказать Прохоров. Конечно, после победы в конкурсе, моя персона в его глазах засверкала новыми гранями, но как же это все мелочно, низко и недостойно.

— Алина, не буду ходить вокруг да около, — улыбнулся мне Антон лучезарно, покачал головой и перешел к покаянию. — Я свинья.

А мне все равно на его речи. Я не хочу тут быть, ни с ним, ни вообще. Вот только Прохоров, очевидно, расценил мое заторможенное состояние за признак того, что я выпала в нерастворимый осадок, польщенная его признанием. Возможно, даже вообразил, что я планирую упасть в обморок от счастья и кинуться ему в ноги, благодаря за то, что снизошел до моей жалкой персоны.

— К чему эта подводка, Антон? — выдохнула я пепел из легких и отвела глаза, но тут же вздрогнула, потому что Антон со своего места вдруг пересел ближе, почти вплотную ко мне, и коснулся костяшек моих пальцев, пытаясь показать нерешительность, но образ парня так и сквозил самоуверенностью и шкалящей спесью.

Он искренне верил, что все еще можно отмотать назад.

— К тому, что я, кажется, люблю тебя. Причем уже очень давно.

Кажется ему...

Я даже рассмеяться не смогла, но окончательно растеряла способность к анализу ситуации. Мне было так тошно от этой бессовестной лжи, но я уже ничему не удивлялась. Насмешнице-судьбе до чертиков нравилось выделывать подобные фортеля. Недаром ведь даже поговорка соответствующая появилась: «бойся своих желаний».

Вот и меня не обошла стороной. Хотя кто же виноват? Судьба, что так медленно пыталась мне помочь, или я, у которой чувства оказались уж шибко ненастоящими, эфемерными и хрупкими?

— Любишь? — улыбнулась я, испытывая боль в каждой мышце лица от этого натужного усилия, показаться живой. — А за что, Антон?

— А разве любят за что-то, Алина?

— Да, за что-то. Болеют чувствами вопреки всему и логике разума, а вот любят именно за что-то. За душу, внутренний мир, добрые дела, за верность, за заботу и за подаренное время. А ты...

— А я был твоим другом годы и знаю тебя лучше, чем кто бы то ни был. Не говори мне, что я не мог в тебя по итогу не влюбиться, это закономерный исход. Просто я, не понимая этих пылких чувств, наломал дров и делал вещи, которые меня не красят. Но кто не ошибается в этом мире?

Да, верно. Я ошиблась. Но то, что сделал Прохоров — это не ошибка. Это низость.

— И что ты хочешь от меня? — вскинула я на него глаза, точно зная, что именно в них сквозит — тотальное равнодушие.

— Шанса.

— На что? — глухо спросила, не настолько, чтобы мне было это действительно интересно, а так, чтобы навсегда закрыть для себя эту главу собственной жизни. Она мне больше была неинтересна, если не сказать большего.

Вот только у Антона было свое мнение на этот счет. Он неожиданно, но настойчиво отлепил мои пальцы от кружки, а затем отставил ее в сторону и накрыл мои ледяные ладони своими, горячими, но до тошноты неприятными. Все потому, что не эти руки я любила всем сердцем.

— На будущее, Алина, — выдохнул Прохоров, сблизив наши лица до критически близкого расстояния, а я нахмурилась, прислушиваясь к самой себе. Может быть, ёкнет что-то по старой памяти? Но нет, кроме звенящей пустоты, я ровным счетом ничего не ощущала.

Лишь смотрела Антону в глаза и покорно ждала, когда же он уже закончит трепаться и мы разойдемся как в море корабли. Навсегда забывая друг друга.

А в следующий момент губы парня неожиданно обожгли прикосновением мой рот. И мне бы дернуться, брезгливо отереть губы, встать и уйти, но я была настолько выпотрошена и эмоционально раздавлена своей личной трагедией неразделенной любви, что даже пошелохнуться не смогла. Сидела, намертво сомкнув губы, и ждала, когда же до Прохорова наконец-то дойдет, что эта дверь закрылась перед его носом окончательно и уже никогда не откроется. Ну и еще потому, что я некогда о таком подарке судьбы грезила перед сном.

Пять секунд.

Десять...

И где-то тут до меня наконец-то дошло. Пазл с треском сложился, и я все-таки отстранилась от Антона, принимаясь тщательно вытирать салфеткой губы. Рассмеялась, затем чуть не расплакалась. А после меня прорвало понимание несправедливости этой жизни.

— Знаешь, сколько я об этом мечтала? — указала я себе на губы, и в глазах Прохорова все-таки блеснула запоздалая радость.

— Нет.

— Годы, — покачала я головой. — И все это только для того, чтобы отчаянно разочароваться в тебе, Антон. Не скажу, что это была любовь. Нет, я даже слово это тебе дарить не хочу, потому что не за что.

— Ты еще обижаешься за те деньги, которые я тебе не дал по первому зову?

— Обижаюсь? — усмехнулась я и устало потерла разбухшие от подступающих слез веки. — Нет, Антон, я тебе, вообще-то, хотела бы сказать спасибо. Нет, честно. Именно благодаря тебе я узнала, что такое любить по-настоящему.

— Куда тебя опять понесло? Очнись, ты не нужна Аммо!

— Думаешь, я этого не знаю? — пожала я плечами. — Вот только важно совсем другое. То, что сначала эти отношения с Рафаэлем для меня были лишь игрой, спектаклем для единственного зрителя — тебя. А потом меня будто бы встряхнули и показали, что я чувствую неправильно.

— О чем ты толкуешь, черт тебя дери?

— Я хотела быть с тобой, а Рафаэль хотел, чтобы ты отстал от Адрианы — вот о чем. И все у нас получилось, да только ты мне больше не нужен, Антон.

— А кто нужен? Этот зазнайка Аммо, который поматросил тебя для разнообразия?

— Ты меня не слышишь? Он меня не матросил, — грустно улыбнулась я, игнорируя почти нестерпимую боль в сердце, — Рафаэль стал мне лучшим другом, в которого я имела неосторожность влюбиться.

— Ты просто дура, Бойко! — резко ударил ладонями по столу Прохоров, недовольно поджимая губы.

— Я знаю.

— Но это ты все испортила! А теперь меня обвиняешь? Ты могла бы сразу мне все сказать, поговорить, объяснить, и мы бы были вместе. А теперь что?

— А теперь я люблю Рафаэля и рада, что больше не смотрю с пустой надеждой в твою сторону. Потому что ты этого недостоин!

— Те деньги...

— Да плевать мне на твои деньги. Ты же меня, как кусок мяса пытался купить в обмен на мою мечту. Грош цена твоей дружбе и любви, Антон.

— Это не так, — сложил Прохоров руки в замок, уперев в них свой упрямый взгляд и насупившись.

— Конечно, нет, — пожала я плечами, — просто ты думал, что бедная Алина Бойко все сожрет, не подавится и сочтет твой сомнительный дар за манну небесную. Верно?

— Так вот какого ты обо мне теперь мнения, да?

— Да, — кивнула я, а затем поднялась на ноги и потерла виски, чувствуя, как разваливаюсь изнутри.

— Все равно вы не будете вместе, — прошипел Прохоров, сжимая ладони в кулаки, а я словила судорогу отчаяния, которая скрутила меня с головы до пят, едва ли не сводя с ума – это озвученная правда ранила почти смертельно.

— Прощай, Антон, — проскрипела я, сжимая зубы и умоляя себя не реветь на глазах у посторонних, а потому поспешно вышла из кафе, думая, что навсегда закрыла для себя этот гештальт.

Ошибалась...

Глава 46 – Надежды больше нет

Алина

— Алечка, а ты чего тут делаешь, да еще и с сумкой? — я резко повернулась на голос Гофман и потерянно уставилась на пожилую женщину, которая все еще твердой для своего возраста и уверенной походкой направлялась ко мне, пока я потерянно сидела на остановке в ожидании автобуса.

И я было уже собиралась выдать очередную ложь про то, что каким-то невероятным чудом успела доехать до дома и по-быстрому собраться, но все это дерьмо больше не лезло из меня. Я только что выпотрошила себя перед Прохоровым, и, если честно, мне было проще жить горькой правдой, а не вечно прикрываться приторно сладким обманом.

Я, желая зашторить неприглядную сторону своей жизни, словно бы все больше сама тонула в этих нечистотах. И мне надоело прятаться. Я, в конце концов, не виновата, что у меня такие родители. Их, как известно, не выбирают.

А вот за саму себя я была в ответе и больше врать не хотела и не планировала более этого делать.

— Отец не в больнице, Ирина Алексеевна. Я солгала вам, — пожимая плечами, выдала я, но стыдливого взгляда не отвела, смотрела ровно, в ожидании упрека со стороны уважаемого мной педагога, да только его не последовало.

Гофман, чуть охая, но с достоинством опустилась рядом со мной на скамейку остановки, кивнула и на выдохе произнесла.

— Знаю. А еще знаю, что такое гордость, Алечка, и как больно, когда ее ранят, особенно близкие люди. Потому-то и смолчала. Если для тебя легче так, то пусть твой отец болеет, а не за решеткой прохлаждается. А мне и разницы нет.