Даша Коэн – А что, если я тебя люблю? - Даша Коэн (страница 76)

— Весь в отца!

— Странно было, если бы в соседа, да?

— Что ты сказал?

— Я повторно столько слов разом не выговорю, мам. Уж не обессудь, — икаю, снова смеюсь, пытаюсь отыскать зажигалку в ногах, но тщетно.

Куда мне, если я сейчас не способен отыскать даже собственные мозги?

— Рафаэль, да что с тобой такое? — бьет она ладонями по рулю, но я вдруг теряю нить разговора, не понимая совершенно, что от меня хотят.

— Просто отвези меня домой, раз уж ты здесь, ладно?

И затихаю, упорно высматривая в почти беспроглядной темноте за окном хоть какой-то луч надежды для себя и собственного разбитого сердца. Оно больше не стучит. Лишь воет. И скулит.

Мать что-то еще говорит бесконечно за кадром, а затем картинка перед моими глазами окончательно схлопывается и тухнет. Но не чтобы спасти от уродливой, покрытой волдырями и кровоточащими ранами действительности, а чтобы погрузить в кошмар еще глубже. И там, сновидения резвятся вдоволь, гипертрофируя все мои страхи и пропуская их через искажающие фильтры.

Просыпаюсь словно бы всего через минуту. В голове стучит молотом по наковальне. Во рту знатно высрались кошки.

— Какого черта? — хриплю я, хватаясь за черепушку. Это мать беспардонно заперлась ко мне в комнату и резко одернула тяжелые светонепроницаемые портьеры в стороны. За окном ярко вспыхнуло уже весеннее солнце, обещая новую жизнь, которой у меня не будет.

— Проснись и пой! — деловито процедила мать и направилась ко мне, где мое бренное тело все так же в одежде возлежало на заправленной постели.

Как я вчера сюда добрался? Без понятия вообще.

— Уйди, — прохрипел я и накрылся подушкой, отчетливо ловя панические атаки и задыхаясь, при одном лишь воспоминании вчерашнего дня.

Как заработать амнезию? Обо что и с какой силой надо приложиться башкой, чтобы навсегда забыть этот ад, а? Ну же! Какой толк от долбанутой школы, если она не дает дельных советов? Какая польза от современной медицины, если она не лечит главное — разбитое сердце? Какой смысл просыпаться и смотреть на солнце, если ближайшие лет сто мне хочется провести в спячке?

— Выпей, — лупит мать меня по плечу и дергает на себя подушку. В руке ее стакан с шипящей таблеткой.

— Она не поможет, — ворчу я и снова прячусь от всего и всех.

Мутит. Тошнит. От самого себя в первую очередь.

— Тебе пора бы уже заканчивать корчить из себя умирающего лебедя. Аж смотреть противно. Все, хватит! Тем более, что она улетит через несколько часов. И слава богу, в общем-то.

Бам!

Мозг в кровавую кашу.

— Кто?

— Балерина твоя.

— Зачем... зачем ты говоришь о ней? — выплевывая внутренности, едва ли выговариваю я.

— Ты ведь мой сын, и я, если что, не отказываюсь понимать, что именно с тобой происходит.

— И что же? — оскалился я предостерегающе, но мать шла на таран и не видела причин тормозить.

— Ну, ты думаешь, что случилась катастрофа вселенских масштабов. А я думаю, что это все лишь удачное стечение обстоятельств. Прямо как доктор прописал.

— Мам, уйди!

— Уйду, когда выскажусь.

— Мне плевать, что ты думаешь, ясно? О ней. О нас. Мне плевать!

Но Роза Львовна не заткнулась. Наоборот, села на кровать и постаралась меня обнять, то я только отшатнулся от нее, переживая внутри такую сумасшедшую бурю, что меня штормило в разные стороны, разрывая на куски. Одно слово, напоминание — и меня снова нет!

Зачем?

Я ведь почти привык к этому витку ада, а меня взяли и закинули на новый, еще более изощренный в душевных пытках. Спасибо, мам! Вот прям низкий поклон!

— Я знаю, что ты ждешь от меня...

— Я жду, что ты свалишь отсюда, — прорычал я, но мать уже было не остановить.

— Наверное, думаешь, что я пожалею о своих словах и каких-то поспешных выводах, что я сделала о твоей балерине? Хотя, не стану скрывать, я навела о ней справки. Молодец, конечно, в конкурсе победила, получила предложение о престижной работе и все такое. Но нет, я не жалею. Я как думала, что эта Бойко тебе не пара, так и считаю до сих пор. И уверена совершенно, что эта девочка еще выстрелит и себя покажет «во всей красе». Отец конченый алкаш и уголовник, мать — кукушка. Что там могло уродиться от такого союза?

— Не заставляй меня насильно закрывать тебе рот, — бросил я последнее предупреждение и аж весь подобрался.

— Все это к лучшему, Рафаэль! Очнись! Открой глаза! Эта Алина не та, кто тебе нужен. Ты от этого всего только выигрываешь. Она тебе не пара! Да как я людям в глаза смотреть-то буду, ты подумал? Мой сын и связался с какой-то шушерой! Уму непостижимо...

Я даже не уловил, как соскочил с кровати и в пару движений скрутил мать, а затем и выставил ее за дверь. Но она и тогда не угомонилась, что-то повизгивая о том, какой я дурак, дебил, идиот и дальше по списку.

Я слушать не стал.

В голове отравленной стрелой пульсировало лишь одно — ОНА улетит через несколько часов!

А значит...

Я должен ее увидеть в последний раз! Должен! Просто, чтобы ею надышаться в последний раз. Чтобы в последний раз обдолбаться. До передоза, черт возьми!

Душ, гардероб, полтюбика мятной зубной пасты в рот, чтобы хоть как-то избавиться от последствий вчерашнего забега по градусам. И вот я почти живой, жалко только, что труп, конечно.

Но передвигаться могу — уже хлеб.

Вылетел из дома, затем и за ворота и почти нос к носу столкнулся с Прохоровым.

Стоит. Улыбается мне от уха до уха. Выпрашивает боевой раскрас от моих кулаков. А затем выдает, круша во мне все то, что еще дышало.

— О, Рафаэль, здорово! Если едешь нас провожать, то еще рано. Наш вылет только через три часа...

Штормит жестко.

От того, как чешутся кулаки, становится невыносимо. Но я продолжаю смотреть на лучезарную, придурковатую улыбку Прохорова, не моргнув и глазом. Да что там? С моим безжизненным лицом можно хоть сейчас за покерный стол.

— И куда собрались? — едва ли приподнимаю я вопросительно брови, стараясь гасить бурю, что бушует у меня внутри, и не кидаться на этого слизняка, что зачем-то отирается под моими воротами.

Я не удивлюсь, если узнаю, что Антон караулил меня здесь всю ночь, только бы похвастаться своими подвигами и утереть мне нос. У него с малолетства этот пункт был незакрытым гештальтом. И вот дорвался — от радости и гордости аж распирает.

— В Питер летим, нам с Алинкой уже и комнату одну в общаге выделили. Прикинь? Нет, конечно, это ненадолго, я в ближайшее время сниму квартиру, и мы станем жить там, но просто все так быстро закрутилось. Ничего не успеваю. Но это мелочи, главное же, что мы вместе. Прорвемся, как говорится.

— Вместе..., — повторяю вслед за ним и растягиваю губы в улыбке. — И давно ли?

— С этим сложно. И, возможно, я лез туда, куда не надо. Ну, типа как это все не по-пацански, но да — я еще с Москвы пытался у тебя Алинку отбить.

Чего? Хотя, почему я удивляюсь? Это же просто очередная ложь, которой меня кормили на постоянной основе...

— Писал ей каждый день, звонил, после выступлений подкатывал. Короче, из кожи вон лез, чтобы вернуть ее себе. И, наверное, быстро опустил бы руки, если бы она сама не дала мне понять, что между вами все несерьезно.

Я же только продолжал кивать, слушая весь этот словесный понос, и медленно тонул, понимая, что и тут Бойко мне бессовестно врала, рассказывая басни о том, что Прохоров даже близко к ней не подступается. И я не думаю, что этот недобитый сморчок сейчас врал мне. О нет — он хвастался вполне себе осознанно, потому что долго к этому шел и теперь наконец-то самоутвердился.

— Вообще, я с самого начала подозревал, что она с тобой спелась, только чтобы меня позлить и заставить ревновать. И, не стану скрывать, это хорошо получилось. Ты ведь не в обиде?

— А я похож на обиженного, Антон?

— Нет, — вдруг как-то в моменте скис Прохоров и переступил с ноги на ногу, но уже через пару секунд снова начать генерировать отборное дерьмо и от души лить мне его на голову.

А я зачем-то стоял, слушал и обтекал.

Не знаю, наверное, был в шоке. Сердце просто перестало биться. Легкие отказались качать кислород. И я окончательно опустил руки.