Даша Коэн – А что, если я тебя люблю? - Даша Коэн (страница 75)

— Ладно..., — вздохнула я, не в силах признаться, что вещи за меня уже собрал Рафаэль еще в тот самый черный день, когда маска родителя с моего отца полностью спала. А за остальными я и вернуться не смею. Боюсь! Придется покупать все заново.

Но разве не так начинают новую жизнь?

— Ну так дело не пойдет, Аля, — вскинула руками Ирина Алексеевна, — что-то совсем ты расклеилась.

Женщина причитала, а я даже не замечала, что у меня случилась настоящая тихая истерика. Когда больно. Когда наживую выворачивает наизнанку. Когда сердце с каждым ударом упорно выламывало ребра, желая остаться здесь — рядом со своим кумиром.

Я оплакивала разбитые на осколки мечты. Внутренне корчилась от невыносимой утраты того, кто никогда не был моим. И душа выла, ругая меня за то, что я показала ей, каково это — быть счастливым, а теперь хладнокровно этого лишила.

Сама!

Меня завели в какую-то каморку. Выдали смоченное ледяной водой полотенце, приказывая прижать к нему пылающее лицо. А затем накапали в чашку какие-то дурно пахнущие капли и заставили залпом выпить все до дна.

Спустя какое-то время, пока я тихо скулила в полотенце, не в силах справиться с собственной жизненной бурей, слезы неожиданно высохли. Сознание тормознуло свой суматошный бег, мусоля трагедию безответной любви со всех сторон. И я потрясенно замерла.

Нет, это лекарство не притупило моих мук. Не стало долгожданным анальгетиком и сколько-нибудь панацеей от всех бед. Оно меня просто придушило и заставило безвольно болтаться в трясине под названием апатия.

Когда болит, но нет сил реветь. Только внутренне умирать так, чтобы никто не видел.

— Успокоилась? Вот и умничка. А теперь поезжай домой, Аля, собирай вещи, а после сразу ко мне. Поняла?

Заторможенно кивнула. Встала и пошла на заплетающихся конечностях, пока не достигла выхода из Академии, пропуская мимо ушей многочисленные поздравления с победой в конкурсе. Все знали о моем успехе, а мне на него было с высокой горы плевать. Топала вперед, кивала, растягивая губы в бутафорской улыбке, но ничего не чувствовала, кроме зияющей пустоты внутри себя.

И даже когда за спиной услышала знакомый голос, некогда любимый и нужный, я и тогда ничего не испытала, кроме всепоглощающей усталости.

— Алинка, это ты?

— Я, Тош, — кивнула я и обессиленно подняла на Прохорова взгляд.

— Что нужно сделать, чтобы выторговать у тебя пять минут с глазу на глаз? Только скажи, и я сделаю это.

— Пять минут? — пожала я плечами, понимая, что теперь у меня есть вечность, которая мне была не нужна и с которой я не знала, что делать.

— Пожалуйста...

— Хорошо.

Глава 44 – Обратный отсчет

Рафаэль

— Когда его задержали? Где? — я слышу голос матери словно из-под толщи океанских глубин. Он неразборчивый и зыбкий, но глушит меня не хуже сирены, ввинчивающейся прямо в мозг.

Не хочу это все. Хочу тишину, а в ней лишь звон стекла в моей распухшей от боли голове. Это разлетались осколки разбившихся в дребезги сокровенных желаний, которым так и не суждено было сбыться.

Я сам их разнес на куски.

Лучше бы сказал все, а не мелочно струсил. Без надежды на ответные чувства, да! Но просто, чтобы Бойко знала — это была не игра. Я любил. Я люблю. Я буду любить ее вечно.

Жалкий трус!

Я думал только о себе, преследуя одну-единственную цель: врать, лишь бы продлить эту лживую агонию, где мы еще вместе, пусть и призрачно.

Не успел. А теперь нет больше ничего. Даже надежды не осталось. Все умерло, на связи барахтался лишь едва живой, пульсирующий, воспаленный мозг, который в ступоре и на дикой панике снова и снова транслировал мне кадры того, как эпически расхерачили мне сердце.

Ты!

Ей!

Не нужен!

Точка.

Занавес.

Но кто-то за кадром орет, разрывая глотку:

— Камера! Мотор! Пусть мучается дальше...

Ах, спасибо! Спасибо! Это все мне? Какое отборно битое стекло. М-м-м, мое любимое...

— Очевидцы пожаловались. Увидели, что едва ли стоящих на ногах парень приехал в местный магазин за продолжением. Закупился и снова в путь, хорошо хоть ехать дальше ума не хватило. Патруль его и принял прямо там, сидящим в машине. Считайте с поличным, Роза Львовна. Одно хорошо — поселок, камер нет.

— А он что не сказал кто такой и чей сын? — возмущенно сопела мать где-то уже совсем близко от меня.

— Так он лыком не вяжет.

— Господи, какой позор!

— Мы замнем дело, не волнуйтесь. В рапортах ни слова не будет.

— Еще бы было. Да я вас придушу тут всех! — бушевала мать, затем вдруг на минуту стихла и вновь разразилась воплями. — Так, секундочку! А это что такое?

— Так оказал сопротивление при задержании, Роза Львовна, пришлось чуть сломать.

Чуть сломать? Очень смешно! Прямо обхохочешься. Как можно сломать то, что уже сломано? Чуть, не чуть — плевать. Я в мясо, господа! Я чертов мешок с раскрошенными костями!

Улыбаюсь, качая сумбурно головой, тяну руку и дотрагиваюсь пальцами до нижней губы. Пытаюсь сфокусировать взгляд на кровавых отпечатках. Вот черт! Надо было сильнее бить. Может, повторим, а? Ну, пожалуйста! Мне нужно как-то заглушить эту бесконечную свербёжку за ребрами.

— Рафаэль? — это мать трясет мое плечо, чуть тянет на себя. Тормошит. Бесит.

— Что? — плавающим взглядом веду перед собой, замечая мутные образы, но отказываюсь их хоть сколько-то интерпретировать во что-то удобоваримое.

Вот эта размазанная клякса и есть моя мать? Ну, ок.

— Домой надо, сын.

— Кому надо? — шепчу я, но, кажется, получается какая-то неразборчивая бурда.

— Тебе надо.

— Тебе надо, да, — скалюсь я и отворачиваюсь.

Мне плохо. Мне плохо. Мне плохо!

— Парни, помогите до машины его довести. Давайте, живо.

Я не сопротивляюсь. Смысл? Какая разница, где будет подыхать моя душа?

Спустя минут пять обнаруживаю себя у матери в тачке на переднем сидении. Она упорно тычет мне в лицо холодной минералкой и продолжает читать мне нотации, смысла которых я совсем не понимаю. Да и не хочу.

— Пей! — командует она жестко.

— Я уже напился, мам. Ты что не видишь? — неожиданно срывают в ржач, словно душевнобольной, но тут же затихаю, выхватив почти невыносимую вспышку боли во всем теле.

Это отчаяние. Это безнадега. Это конец!

— Вот! А я говорила тебе! Говорила!

— Говорливая ты наша, — бурчу я, а затем шлепаю себя по карманам. Нахожу пачку в джинсах и достаю отраву. Чиркаю зажигалкой, но пальцы не слушаются.

Неудачник!

— Ты охренел?

— Не ори, мам. Подсоби лучше, м-м!

Тачка резко по тормозам. Я бьюсь лбом о приборную панель. Мычу невнятно. Снова начинаю смеяться, радуясь хрен пойми чему. Наверное, тому, что я идиот!