Даша Коэн – А что, если я тебя люблю? - Даша Коэн (страница 74)
Спустя бесконечные витки ада, я обнаружил себя на своем утесе. Пьяным в хлам и таким несчастным, что я сам себе показался жалким. Но, а толку-то? Какая теперь, к черту, разница какой я? Мне больше не для кого было быть крутым, сильным, смелым, самым лучшим другом и романтичным увальнем.
Я совершенно опустел...
Усмехнулся, подставляя лицо порывам ветра, и решил, что должен забить последний гвоздь в крышку своего гроба. Достал мобильный из кармана и снова набрал дрожащими пальцами номер Гофман, едва ли ворочая языком.
— Да, Рафаэль?
— Скажите, Ирина Алексеевна, а кому еще поступило предложение о переезде и работе?
— Антону Прохорову, но...
Все! Это было больше, чем боль!
— Спасибо, — оборвал я ее на полуслове и отключился, зашвыривая трубку в бушующее море.
А затем разлетелся пеплом на ветру.
Что ж, совет вам да любовь...
***
Спасибо, что читаете, мои дорогие!
Спасибо, что поддерживаете и комментируете каждую главу!
Спасибо, что вы есть у меня!
Не забывайте о моей новинке: "Ничего личного, детка"
Заглядывайте в гости. Тут вы сможете немного передохнуть от стекла и драмы. Жду вас!
Глава 43 – Демоверсия
Алина
Сон вытолкнул меня из своих объятий слишком быстро, не дав возможности хоть как-то сориентироваться во времени и пространстве. Я подскочила на кровати, выдыхая, покрытую пеплом, но еще пульсирующую боль, затхлую золу острого разочарования и бессильную горечь, суматошно оглядываясь по сторонам.
Это реальность.
Мне ничего не приснилось.
Я была с ним. Отдала ему всю себя. Тело. Душу. Сердце. Рафаэль Аммо же дал взамен мне только одно — повод полюбить его еще сильнее и стать женщиной.
Ладонь легла на низ живота и чуть смяла дрожащими пальцами кожу, под которой до сих пор жаром пульсировали микросудороги все еще затухающего перехода от прошлого к будущему. От любви к боли. От горящих обнаженных чувств до остывшего пепла, кружащегося в абсолютной пустоте, зовущейся самым ужасным на свете словом — «одиночество».
Жалела ли я, что сделала?
Нет!
Повторила бы этот прыжок в пропасть без какой-либо страховки снова?
Однозначно — да! И если бы можно было поставить на репит эту ночь, то я только ей и жила, опять и опять проходя свой персональный рай и чистилище в одном флаконе.
— Мальчик мой, — прошептала беззвучно, убирая со лба Рафаэля длинный, высвеченный до белизны локон, — мои слезы высохнут, обещаю. Но любовь к тебе будет гореть в сердце до самого конца. Жаль только, что одного этого совсем недостаточно, чтобы мы были друг у друга...
А теперь мне предстояло учиться справляться как-то самой, дышать и улыбаться новому дню, даже несмотря на то, что внутри я была совершенно пустая. Ведь жизнь продолжалась, а я свой кусок сладкого пирога уже получила.
Да и на что я надеялась? Нет, ну правда?
Меня ведь даже родная мать и отец не смогли полюбить такой, какая я есть. Что уж говорить про Рафаэля, парня, перед которым был открыт весь мир и бесконечное количество возможностей? Вероятнее всего, он увидел в моих глазах бездонный океан любви и банально пожалел глупую девчонку, а затем и отщипнул мне кусочек счастья. На, мол, попробуй, как это бывает.
А теперь я должна одеться и молча уйти из его жизни навсегда.
Потому что так надо!
Потому что если останусь, то меня ждут лишь два пути: либо стать его безвольной игрушкой, либо услышать в собственный адрес слова неутешительной правды о том, что это ночь была лишь незначительным эпизодом в его богатой на постельные приключения жизни. Как ни крути, но на выходе меня ждало бы только одно — разбитое в дребезги сердце.
И это я уже молчу о его матери, которая спит и видит, чтобы я испарилась из жизни ее любимого сына навечно. И правильно делает, в общем-то. Кто я? И кто Рафаэль?
Небо и земля.
На подкашивающихся ватных ногах я собрала по комнате свое нижнее белье и натянула его на покрывшуюся мурашками кожу, постоянно оглядываясь на спящего парня и страшась того, что он откроет свои глаза раньше, чем меня здесь не будет. И мне придется сгореть в огне его равнодушия заживо. А я этого не хочу! Пусть у меня, как у настоящей махровой безмозглой курицы останется возможность фантазировать одинокими вечерами о том, что сердце Рафаэля все же хоть немного, но билось для меня.
Я бы стала лежать перед сном и воображать всякое, отчего бы сердце хоть немного забывало о мучительной агонии неразделенных чувств. И там, в моих глупых мечтах, мы были бы вместе. Я бы сказала ему, что люблю. А он бы обнял меня и ответил, что всегда об этом мечтал.
Этим бы и жила...
И Рафаэль дал мне эту спасительную пилюлю. Не проснулся. Даже не шелохнулся, когда мои губы в последний раз прикоснулись к его губам. Лишь тихо выдохнул, перевернулся на другой бок и снова погрузился в глубокий сон, даже не догадываясь о том, что новая глава моей жизни уже началась. Она пахла отчаянием и промерзла до самого основания. Она, словно раковая опухоль, опутала меня своими метастазами, не позволяя даже подумать о том, что когда-то мир для меня изменится в лучшую сторону.
И я смирилась. Ушла. Выудила из сумки чистые вещи, натянула их на себя наскоро, отыскала во влажном тряпье и разряженный в ноль телефон, а затем перешагнула порог квартиры и плотно, до щелчка притворила за собой дверь, ставя окончательную точку в этой непростой истории.
Демоверсия счастья закончилась. А продлить ее у меня не хватило ни сил, ни средств.
Но куда идти дальше я не понимала. Стояла растерянно на улице, глядела по сторонам, а выхода для себя не видела. Домой идти было страшно до жути. А вдруг Рафаэль был прав и одно необдуманное решение разрушит всю мою жизнь до основания? Я не могла так рисковать. Но и куда путь держать не знала. Я была совсем одна в этом жестоком мире.
Спустя, кажется, бесконечную вечность, я все же двинулась к остановке, где села на автобус и с двумя пересадками добралась до Академии. По приезде оставила свою пузатую сумку, набитую вещами, на пункте пропуска и решительно двинула в учительскую, где, на свое счастье, сразу же встретила Гофман.
— Что с тобой? — охнула наставница, видя мой потерянный вид, а я тут же сломалась от этой к себе жалости.
Всхлипнула и разревелась, обнимая сухонькую женщину и тиская под своими пальцами ее шерстяной пиджак.
— Алечка, девочка моя, да что же это такое, а?
— Ну вот куда я поеду, Ирина Алексеевна, куда?
— Как это куда? Мариинский покорять! Показывать, как порхать надо, а не просто на пуантах что-то там отплясывать. Так что не смей мне тут раскисать, поняла меня. Или ты из-за своего мальчика хочешь все спустить в унитаз, а?
— Нет, Рафаэль тут совершенно ни при чем, — ложь так легко сорвалась с моих губ, но почти в упор расстреляла меня, причиняя невыносимую боль, от которой крошатся кости и кровь в венах превращается в серную кислоту.
— Вот и слава богу! Сколько у тебя еще этих парней в жизни-то будет! Уж поверь мне — очень много.
Таких — не будет! И я готова была руку дать на отсечение, что это непреложная истина. Но спорить с педагогом я не стала. Смысл?
— Так что выше нос, девочка!
Легко сказать, да трудно сделать…
— Не получается. Отец заболел. В больницу упекли. Надолго..., — снова напропалую принялась я лгать, обличая уродливую реальность в хоть сколько-нибудь удобоваримую упаковку.
— Не смей прикрываться этими жалкими препонами! — зарычала Гофман, а я тут же кивнула. — Он свое уже пожил, вот и ты свое не упускай.
— Мне так страшно. Я ведь совсем одна, — металась я в своей агонии.
— Не одна, Алечка. У тебя есть я. Только скажи мне, что же ты выбрала?
— Питер, — едва ли слышно прошелестела я.
— Замечательный выбор! Я так и знала, что ты выберешь правильно!
— Угу, — кивала я, пока слезы сплошным потоком текли по моим щекам. Утром я еще была под анестезией от прошедшей ночи, а теперь ужасающая реальность обрушилась на меня смертельным цунами, до основания круша внутри меня все, что только можно и нельзя.
— А хочешь...?
— М-м?
— У меня в Северной столице сестра двоюродная живет. Я могу полететь с тобой, поддержать первое время, а в Академии возьму пока отпуск без содержания.
— Нет, я не могу так с вами поступить, Ирина Алексеевна, — ужаснулась я, не веря, что кто-то в принципе способен для меня сделать подобное чудо.
Просто так, а не в замен чего-то.
— Не можешь или не хочешь?
— Но...
— Тогда решено! Езжай сейчас же домой и собирай чемоданы, а остаток времени у меня пока поживешь, раз отец все равно твой в больнице. А то наедине сама с собой надумаешь еще чего не надобно. Потом отговаривай тебя, да уму-разуму учи.
— Ирина Алексеевна...
— И не спорь мне тут! Я не хочу рисковать. Повидала уже на своем веку дурёх молодых и влюбленных, которые талант в кучу дерьма закапывали, а потом плакали у разбитого корыта. Сейчас ключи тебе запасные дам от своей квартиры и адрес напишу. Тут недалеко ехать, всего пару остановок на прямом автобусе. А я два урока отведу, проконтролирую, чтобы связались с Питером, запросили релокацию как положено, и тоже приеду.