Даша Коэн – А что, если я тебя люблю? - Даша Коэн (страница 65)
— Красиво говоришь, Рафаэль, — с истошно бьющемся в груди сердцем шепчу я, — будто бы сам любил вот так.
— Любил, Наполеон. Люблю. И буду любить...
Боже!
За что?
Не надо так больше, пожалуйста!
Всхлипываю, резко поворачиваюсь к нему, и тут же напарываюсь на пронизывающую зелень его невозможных глаз, мечтая остаться в этом мгновении навсегда. Где еще не умерла надежда. Где я сама еще жива.
Но вдруг самолет ощутимо тряхнуло. Послышался резкий писк оповещения, и мне пришлось забыть о мечтах. Спуститься с небес на грешную землю.
— Уважаемые пассажиры! Мы предупреждены о вероятности возникновения турбулентности в ближайшее время. В целях вашей безопасности, мы настоятельно рекомендуем вам оставаться пристегнутыми ремнями безопасности на протяжении всего полета. Также просим вас соблюдать спокойствие и следовать инструкциям экипажа. Наша команда профессионалов будет внимательно контролировать ситуацию и принимать все необходимые меры для обеспечения вашей комфортной и безопасной перевозки. Благодарим за понимание и желаем приятного полета!
Остаток пути я молилась только о том, чтобы самолет все-таки сел в аэропорту нашего города. Сжимала ладонь Рафаэля и благодарно принимала его утешающие объятия, украдкой накачивая себя его ароматом и стараясь запомнить каждый нюанс его чарующего запаха.
— Какие у тебя планы на ближайшее дни? — спросил Аммо, когда самолет все-таки благополучно приземлился в пункте своего назначения.
— Не знаю пока, если честно, — ответила я, пожимая плечами, — Академия дала мне три дня выходных в честь участия в конкурсе и победы в нем.
— Круто, — кивнул Рафаэль.
— Да, — улыбнулась я неуверенно, мечтая, чтобы он предложил мне хоть что-нибудь на это время.
А в следующую минуту оглохла, не веря в то, что слышу.
— Может, тогда махнем за город и отметим твою победу, м-м?
— С кем? — едва дыша уточнила я.
— Вдвоем, — услышала я и чуть не хлопнулась в обморок от счастья.
— Да.
— Что?
— Я хочу.
— Круто, — улыбнулся Аммо, — едем сегодня или...?
— А можно сегодня?
— Нам можно все, Наполеон.
— Боже...
— Что?
— А как же твоя учеба, Рафаэль?
— Мою золотую медаль уже ничем не испортить, Моя Прелесть.
Сердце истекло негой, как и всегда, когда он называл меня так.
— Ладно, — выдохнула я.
— Ладно, — кивнул он, — тогда едем к тебе, скидываем вещи и в путь?
— И в путь, — улыбнулась я и чуть не рехнулась от счастья оттого, что мне не нужно было расставаться с Рафаэлем в ближайшее время.
Чудо?
Магия...
Глава 38 – Осколки…
Алина
— Ирина Алексеевна в тебя влюбилась, — подмигнула я Рафаэлю, когда он вернулся в машину после того, как проводил мою наставницу до порога, без особых усилий волоча ее неподъемный чемодан.
— На самом деле старушка очень милая, хотя и пытается корчить из себя гаргулью.
— Это все потому, что она ела шоколад, наверное, лет сто назад, если не больше, — улыбнулась я, чувствуя себя приподнято как никогда. Ведь я ехала за город. С Рафаэлем. Что еще для счастья мне надо?
Ничего.
— Я знаю, кое-что получше шоколада, — самодовольно растянул губы Аммо, а я дурашливо ударила его кулачком в плечо.
— Бессовестный зазнайка!
Парень же только рассмеялся, а затем тронулся с места, держа путь к моему дому, что находился в противоположной стороне города. Всю дорогу мы обсуждали мое последнее выступление перед жюри конкурса, где я была в образе Черного Лебедя. А Рафаэль все пытался постигнуть необузданное, а именно: как я умудряюсь стоять на пуантах, при этом ни разу не сломав себе ноги в коленных чашечках, причем в обратную сторону.
— Да и вообще, Наполеон, вот что я тебе скажу: смотреть на балет больно.
— Это еще почему? — пораженно вскинулась я.
— Эти ваши пуанты — просто изобретение испанской инквизиции, не иначе, — он так забавно фыркал, что я не удержалась и рассмеялась на такое сравнение, покачав головой.
— Ну, то, быть может, в далеком прошлом было страшно, потому что пуанты делались из мешковины, ткань вырезалась по форме основания носка и каждый слой промазывался клеем. Затем вся эта конструкция застывала и превращалась во что-то невообразимо твердое. Так что потом приходилось ее отбивать молотком, чтобы получить хоть какую-то мягкость. Картонная стелька от влажности стопы размокала, и балерина в таких пуантах стояла практически на своей ноге.
— У меня мурашки, Наполеон, — скривился Аммо и задрал куртку на правой руке, и вправду демонстрируя, как короткие, темные волоски на его коже встали дыбом. — Твой рассказ даже звучит жутко. Так и вижу: ноги в кровь и кости торчат.
— Да брось, не все так ужасно, как ты себе представляешь. Ну, конечно, поначалу было тяжело: мозоли, пальцы болят и подъемы. Но это же в любом спорте так — без травм никак.
— Ну не знаю, я у себя в басике пару раз только на плитке поскальзывался и падал. Задница болела жутко, но в остальном — норм.
— Раф, — прыснула я.
— Чего? Да никогда я не поверю, что на ваших ходулях можно передвигаться и не испытывать все пытки ада. А ты еще и прыгать там чего-то умудряешься. Я в шоке вообще, Наполеон!
— Да не больно мне, — закатила я глаза, — сейчас каких только пуантов нет, и подобрать можно точно на свою стопу, а внутри все так мягко, что и не описать.
— Лучше не описывай, — сморщил нос Аммо, а я продолжила его увещевать.
— Все же поролоном обложено, а еще мы на пальцы вкладыши силиконовые надеваем. Пуанты хоть сейчас и делают из крепкого пластика, но он мягкий. В таких можно танцевать три акта по часу и даже усталости в ногах не чувствовать.
— Ну ты и заливаешь, Бойко!
— Ну и ладно, — сложила я руки на груди и отвернулась.
— Станцуешь для меня как-нибудь?
— Что?
— Только для меня одного? — я поймала его вскользь брошенный взгляд и задохнулась. Ведь не говорить же, что свою партию Одиллии я исполняла лишь для него одного. Видела, как он сидит в партере и словно бы ног не чувствовала, порхая и радуясь, что он, Рафаэль Аммо, смотрит только на меня.
— Конечно, станцую, — улыбнулась я, кивая.
Куда же я денусь?
И зависла, разглядывая идеально правильные черты его лица: мощный и упрямый подбородок, нос с едва заметной горбинкой, чувственные губы и выступающие скулы, о которые можно было порезаться, брови вразлет и короткие, пушистые ресницы.
Я помню, как любовалась им в свой самый первый раз, когда сердце замирало, как и сейчас от его красоты и магнетизма, сокрушительными волнами исходящие от мощной, атлетической фигуры. Это было в том самом кинотеатре под открытым небом. Вот тогда я и угодила в его паутину, со временем только сильнее путаясь в ней, пока не увязла окончательно.
А теперь полудохлой от любви мошкой барахталась в силках этого смертельно-опасного паука и мечтала, чтобы он меня поскорее сожрал. Я ведь прекрасно понимала, что такой парень, как Аммо никогда не посмотрит на меня с реальным интересом. У него таких глупых мошек, как я, пруд пруди и еще маленькая тележка в придачу. А все, на что я могу рассчитывать — это воспоминания, что он у меня был.