Даша Коэн – А что, если я тебя люблю? - Даша Коэн (страница 66)

А я у него.

От этой мысли, бьющей током, больно так, что немеют пальцы, но я предпочитаю улыбаться. И жить дальше, радуясь, что у меня есть хотя бы это время.

А между тем мы незаметно добрались до моего двора. Остановились у нужного подъезда. Аммо помог достать из багажника своего автомобиля мою сумку и уж было хотел донести мне ее до квартиры, но тут же был остановлен мной.

— Нет, я сама.

— Ты спятила, она весит как целый вагон, гружёный кирпичами.

— Нет, пожалуйста, — упорно стояла я на своем, всем существом страшась того, что может увидеть Рафаэль, если последует за мной дальше.

— Наполеон? В тебе бараний вес! Что ты вот этими ручками-палочками тащить-то собралась?

— Я. Сама.

— Ладно, — поджал он губы и демонстративно убрал их в карманы своих джинсов, чуть покачиваясь на носках и глядя на меня исподлобья.

— Я быстро. Только закину это все и возьму свежее белье. Хорошо?

— Буду ждать тебя в машине, — дернул подбородком Аммо в сторону своей тачки и отвернулся, пока я силилась не показывать, как мне тяжело тащить неподъемный баул. Но дело того стоило, ибо невыносимо было даже представить, что Рафаэль поднимется в квартиру вместе со мной и увидит пьяного отца или того хуже.

И вот уже темнота подъезда накрыла меня плотным и затхлым одеялом, с нотками курева, жареной капусты и собачьей шерсти. Позади хлопнула металлическая дверь. А уши резанул звук группы «Технология» отыгрывающий свой бессмертный хит про странные танцы.

Подниматься наверх сразу же перехотелось. И я бы могла это сделать, но как бы в противном случае я объяснила свой поступок Рафаэлю? Только это и заставило меня передвигать ногами, пока я не очутилась напротив своей квартиры, которая была не заперта.

На часах всего лишь два часа дня, а мой папаша уже в дрова. И пьет не один, а с компанией.

Да к черту! Я туда не пойду!

И я уж было плюнула на все и развернулась, чтобы позорно сбежать из этой клоаки, провинившейся дешёвым портвейном, сигаретами и потом, но дверь неожиданно открылась, а на пороге возник незнакомый мне мужик, в засаленной одежде, немытый и вонючий, который тут же заорал:

— Эй, Вано, тут по ходу твоя блудная дочь домой вернулась, — и сцапал своей лапищей мое запястье так, что я тихо охнула. Дернулась прочь, но тщетно.

— Пустите! — пискнула я, теряя голос от страха.

— Пущу, но чуть позже, киска, — плотоядно осклабился мужик и меня затошнило.

— Где она? — раздался пьяный в хлам голос отца и поспешный топот его ног.

На лестничную площадку высунула нос на крики соседка — тетя Катя, но сразу же ретировалась, плотно прикрывая за собой дверь. Связываться с алкашами ведь себе дороже. Лишь из-за двери послышалось: «Я сейчас полицию вызову!», на что незнакомый мне мужик послал ее на звучные три буквы.

— Явилась, тварь! — выскочил на лестничную площадку отец с залитыми кровью шарами и пеной у рта. Склонился надо мной, отборным матом просвещая о том, что мне крышка, а затем вцепился мне в волосы с такой силой, что у меня на глаза навернулись слезы и крик помимо моей воли вырвался изо рта.

— Пап, пусти!

— Курва блудливая! А я тебе говорил, что с тобой будет, если ты свалишь в свою Москву! А, говорил? Азиз, держи ее! — зарычал он, а затем со всей дури зарядил мне по лицу.

Металлический привкус крови тут же отчётливо проступил во рту. Завернутую за спину руку прострелила невыносимая боль, и я испуганно закричала, боясь, что мне ее сейчас просто сломают.

— Я тебя научу, как слушаться родного отца. А потом Азиз научит тебя еще кое-чему, дрянь. И чтобы не рыпалась, я половину твоей целки уже потратил, — еще один удар и мир перед моими глазами потерял краски и почернел.

Ноги подкосились. Крик застрял в горле. Много ли мне было надо в мои сорок два килограмма, когда отец был в три раза больше меня?

— Тащи ее в дом, Азиз...

А я только и шептала, вяло сопротивляясь:

— Папа, не надо, папа, пожалуйста...папа!

— Заткни ее, Вано. Не люблю болтливых баб.

Снова удар и тьма окончательно поглотила меня. Но последнее, что я видела — это был Рафаэль Аммо, поспешно поднимающийся по лестнице ко мне на помощь.

Или то мне только привиделось?

Хороший вопрос...

— Наполеон! Открой глаза! Прошу тебя..., — словно бы из-под толщи бесконечной глубины океана слышу я голос Рафаэля и слабо улыбаюсь, радостная, что-то он здесь, со мной, в этой непроглядной темноте. Сколько я в ней плаваю? Вечность или несколько минут?

Не знаю. Главное — ОН рядом! Не бросил. Не отвернулся, брезгливо передергивая плечами...

Улыбка рвет запекшуюся кровь, но мне плевать. Не больно. Это пшик на фоне того, что я испытывала в своей жизни. Пусть бы хоть половину лица раскроили, все равно — это ничто, когда предает самый родной на свете человек.

Папа.

Защитник.

Тот, кто поцелует разбитые коленки и скажет: «не плачь, принцесса» и убережет от всех бед. А не монстр, что заставит рыдать и выпишет билет в один конец — на дно.

И я бы плавала в этой темноте вечность, слушая голос мальчика, который перештопал мое прохудившееся от неправильных чувств сердце, а затем забрал его себе. Но неожиданно дернулась и закашлялась. На глаза навернулись слезы от мерзкого запаха нашатыря, сунутого под нос.

— Очнулась!

И тут же на меня хлынул поток оголтелых звуков. Кто-то стонал, кто-то орал и матерился, где-то соседка тетя Катя громко тараторила неразборчивым монологом, экзальтированно размахивая руками. Фельдшер скорой помощи строчил в мой адрес миллион вопросов и пытался посветить в глаза фонариком, стараясь прояснить то, как я себя чувствую, но лишь отмахнулась. Один лишь Рафаэль со сбитыми в кровь костяшками молча сидел возле меня и сжимал мою ладонь.

— Тебе больно? — прошептала я, игнорируя все на свете и пытаясь чуть приподняться на бетонном полу лестничной клетки, еще не понимая толком, что произошло.

Но Аммо в ответ на мои слова только скривился, будто бы ему зарядили как следует под дых.

— Надо было сказать, как есть, Наполеон. А не врать, что твой отец белый и пушистый няшка, у которого просто временные трудности с работой и деньгами.

— Что бы это изменило? — усмехнулась я, но тут же охнула, когда дверь моей квартиры с грохотом распахнулась, а из нее вывели сначала того самого брыкающегося друга отца с залитым кровью лицом, который орал, что всех порешит. А после, в полубессознательном состоянии и на заплетающихся, приволакивающих ногах, показалась фигура, лишь отдаленно напоминающая моего папу.

Он был ужасно избит. На лице кровавая каша. Правая рука висела плетью. И вообще, вся его фигура была в кровоподтеках и ссадинах. Я резко оглянулась на Рафаэля и только тут заметила, что футболка парня покрыта брызгами крови.

Меня резко затошнило, и я согнулась пополам, преодолевая дурноту. Голова закружилась. Перед глазами замельтешили черные мошки, и я почти снова потеряла связь с реальностью. Рафаэль теперь все знает! Я доставила ему такие проблемы! Какой стыд, господи!

Какой позор!!!

Мне никогда не отмыться от всего этого дерьма в его глазах. Никогда не стать ему равной. Никогда. Никогда. Никогда...

А дальше меня словно бы усадили в адскую центрифугу и принялись раскручивать, показывая картинки одна страшнее другой. Все происходило одновременно так чудовищно быстро, но притом словно бы в замедленной съемке, когда силишься хоть что-то рассмотреть, но ничего не выходит. Лишь смазанная, кроваво-красная пелена перед глазами, которая придавливала железобетонной плитой стыда и безмерным чувством вины.

— Гражданка, вы заявление писать будете?

— Легкое сотрясение. Давление низкое, теряет сознание.

— Пишите отказ от госпитализации или едите в приемный покой?

— У нее шок.

— Он на него с ножом напал, я сама все видела!

— Везите всех в отдел, там разбираться будем!

Вспышка! Тошнота. Лай соседской собаки. Промозглый февральский ветер в лицо вперемешку с дождем немного отрезвляют, но лишь на пару минут, а дальше опять непроглядный туман. Сильные руки, усаживающие меня в салон, пахнущий дымом и морем. Дорога в никуда глушит.

А мы же собирались за город?

А теперь все пропало, да? Он снова все испортил. Ненавижу его! Ненавижу себя!

— Не плачь, Наполеон!

— Больно...

— Где больно?