Даша Коэн – А что, если я тебя люблю? - Даша Коэн (страница 63)
— Что там было написано, Наполеон? — охрипшим голосом прокаркал я.
— Немного. Всего лишь: «живи с папой, мы уехали».
Смачное, наполненное гневом матерное слово вырвалось из меня против моей воли, но я не мог принять то, что в этом мире живут вот такие бесчувственные мрази. Возможно, красивые, но абсолютно гнилые внутри. И теперь я понимал, почему Алина в свое время потянулась к Прохорову. Да потому что она не видела в своей жизни нормальных людей, которые бы ценили и любили ее.
Отец, не в состоянии быть мужиком, заложил ее подарок. Мать предала и бросила. Обменяла дочь на очередного любовника. Не женщина — человеческая самка.
— Вот я и живу…, — прошептала Алина, тяжело вздыхая.
А я ментально прописал себе увесистую оплеуху. Да уж, мне со своими скелетами даже показываться на ее глаза стыдно. На фоне пережитого этой хрупкой девчонкой, я просто сопливый пацан, который плачется по сломанной игрушке...
— Она... ну, это женщина, которая тебя родила, — слово «мама» в отношении этой твари я использовать просто был не в силах, — вообще дает о себе знать?
— Нет, — пожала плечами Алина. — Я воображаю, что это из-за стыда.
Кривая улыбка пробежала по лицу Бойко, а я поразился тому, как она осталась при всех вводных спокойной, уравновешенной девочкой, которая имеет силы просто жить дальше, несмотря на подобное предательство от самых родных на этом свете людей.
— Ее лишили прав на тебя?
— Да, лишили. Вот так интересно получается, что мама у меня как бы есть, но в то же время ее нет, — безучастно потянула она и прикрыла глаза, погружаясь, скорее всего, в какие-то свои воспоминания.
— Как ты с этим справилась?
Алина же долго молчала, и я уж было подумал, что она так и оставит мой вопрос без ответа, но спустя несколько минут она все же заговорила.
— Мне страшно вспоминать то время, Рафаэль. Не передать словами, какую боль, обиду и непонимание я испытала тогда, когда поняла, что мамы больше нет и она никогда не появится. И это не какой-то злой рок ее у меня забрал, несчастный случай или страшное происшествие. Но ужаснее всего было то, что это было ее абсолютно обдуманное и взвешенное решение. Она ведь сама захотела от меня избавиться, потому что я стояла на пути к ее счастью. На то, что мое счастье в то время было только рядом с ней, ей было плевать. Ведь какой бы дерьмовой матерью она ни была, я любила ее. Если бы она вернулась через год, я бы простила ее. И через два. И через пять, наверное, тоже...
— А сейчас?
— А сейчас я поняла, что она не вернется. И прощать некого, потому что это уже не мама, а всего лишь посторонняя для меня тетка, которая пропустила мимо себя всю мою жизнь. И я не обязана взваливать на свои плечи ответственность за то, чтобы все это дерьмо исправить. Не я принимала решение подарить мне жизнь, но я в ответе за то, чтобы не допустить более в нее предателей.
— И это правильно, — кивнул я. — Хотя из каждого рта послышится в случае чего: это же твоя мама, надо найти в себе силы и простить, понять, дать ей еще один шанс, бла-бла-бла...
— У нее был шанс, Рафаэль. Но ребенок — это ведь не котенок, которого можно выбросить из своей жизни, а потом пойти и отмолить все свои грехи в церкви. Бог, возможно, и простит, а я нет.
— Знаешь, говорят, что все, что ни делается, все к лучшему. Так вот, не сочти меня жестоким, но я считаю, что кто-то, там на небесах, оберегает тебя, а потому просто избавил твою жизнь от этого монстра. Рядом с ней...
— Да, я знаю. Я слишком много раз это слышала от тех, кто в курсе всей этой грязной истории. Но я не яблочко и не апельсинка, Рафаэль.
— Ты — Наполеон, — улыбнулся я тепло и потрепал ее макушку, прижимая девчонку к себе сильнее и радуясь, как сопливый дуралей, что она поделилась со мной этой внутренней болью. Доверие — лишь первый шаг на пути к друг другу. Надеюсь, что и я смогу ответить ей тем же.
— Уродливый скелет, да? — усмехнулась она.
— У каждого человека он есть, Алина.
— Даже у тебя?
— Даже у меня.
— Вот черт, — прыснула она и покачала головой, — а я думала, что ты идеальный.
— Хэй, смотри не влюбись, — соединяя наши лбы и носы, произнес я, накачивая всего себя запахом и теплом этой необыкновенной девушки.
— Как я могу? — захихикала она. — Мы же лучшие друзья.
— Да, лучшие..., — проскрипел я, в моменте растеряв весь внутренний свет. Осталась только саднящая надежда и разъедающее душу отчаяние, что все у нас так и забуксует на зыбучем этапе френдзоны.
Мы какое-то время молча смотрели на столбы света в темном мареве потонувшего во тьме мегаполиса, а затем меня прорвало. Просто, потому что я чувствовал — эта девушка сможет меня понять.
— Моя мать упекла отца в тюрьму на долгие пятнадцать лет.
— Я знаю, — шепчет Алина после краткого молчания, — Адриана как-то упоминала об этом, просто чтобы поддержать меня тогда, когда становилось слишком тяжело.
— Она говорила за что?
— За наркоту.
— Нет, Наполеон. За предательство.
— Что он сделал? — поднимает она на меня свои голубые омуты и топит в них.
— Врал.
Это так тяжело на самом деле говорить то, о чем предпочитаешь молчать, а еще в чем испачкан сам, хоть и не в этом ключе. Вот только ложь не имеет радужной окраски, она черная и безобразная, как мантия смерти и никому не несет ничего хорошего. Разве что только временно обманывает, словно дьявол, беря в плату душу.
— История покрыта мраком, и я не все знаю, но главная проблема состояла в том, что отец женился на нашей матери лишь потому, что она была завидной невестой и дочерью очень состоятельных людей, приближенных к власти и большим деньгам. Человек, породивший меня, умел раздаривать иллюзии направо и налево, говорил красиво и культивировал в душе своей жертвы беспредельное чувство нужности и исключительности для него. На последнее человек подсаживается очень быстро как на стимулятор. А на контрасте прошлого это ослепляет. Так случилось и с моей матерью, которую за годы брака эмоционально доили, требуя в ответ лишь деньги. Много денег, Алина.
— Я не понимаю...
— Мой отец втесался в доверие родителям своей жены. Стал им практически сыном. Обогатился за их счет так, что деньгами можно было топить камин. А потом все рухнуло в одночасье. Одна лишь неправильно выбранная им женщина, мстительная и жадная, спалила ширму, за которой пряталась уродливая правда о том, кто на самом деле есть Альберт Аммо.
— Боже...
— У него была вторая семья. Двое детей. И еще парочка постоянных любовниц. Мать не простила никого. Не смогла. Она годами жила во лжи и единственное, к чему стремилась — отмыться от всего этого дерьма. Хитрая и до ужаса хладнокровная, она забрала у него все, что он выкрал обманным путем, а потом подставила. Я так думаю. Так думает и Адриана. И что самое страшное, она не делает из этого большой тайны, иначе бы не смогла удовлетворить поруганную гордость.
— Это... ужасно по своей сути, но... справедливо.
— Я тоже так думаю. И мне не стыдно.
— А разве есть за что? — вопросительно приподняла брови Бойко. — Почему одному человеку можно все, а другому нужно все время чистить перья?
— Потому что каждый в нашем обществе стремится примерить белое пальто, не пройдя и шага в чужих ботинках.
— Все мы носим маски, Рафаэль.
— И даже ты? — провел я костяшками пальцев по ее раскрасневшейся щеке.
— И даже я. И даже ты...
Я же только усмехнулся, отвел взгляд и тяжело вздохнул. Не хотел я быть, как мой никудышний старик, но, видимо, не просто так молва судачит о яблоках, которые все-таки нет-нет, да падают недалеко от своей яблони. Так и я не понимал, как начать будущее, о котором мечтал, чтобы потом не было мучительно стыдно.
Вот только сегодня думать обо всех этих проблемах категорически не хотелось. Я сидел рядом с любимой девушкой, сжимал ее в своих руках, вдыхал персиковый запах ее волос и был максимально счастлив. Как приговоренный к смерти заключенный, которому разрешили выйти перед казнью на берег моря и проводить закат, утопая в его теплых песках под рокот неспешных волн.
Не хватало только одного — поцелуя.
Мои губы были так рядом, щекотали тонкую кожу ее шеи, вели невесомо по линии подбородка, чуть прихватывали мочку маленького уха и снова крались ближе к ее рту. Но напасть все не решались. Как я объясню этот поступок? Каждый гребаный раз это становилось все сложнее.
Практика?
К черту! Лучше нее это не делал никто!
Вот я уже почти рядом. Робею, как мальчишка. По касательной прохожусь вдоль кончиков ее губ и ловлю убийственный удар в сердце. Распирает! Я под завязку накачан любовью, и мне бы хоть немного поделиться этими чувствами с ней.
С той, без которой уже не хочется ничего...
А она замирает. Чуть ведет головой в мою сторону. Я ловлю вдохом ее короткий, рваный выдох. И наши губы бьет током, когда они наконец-то соприкасаются. Что-то внутри меня тут же детонирует. И Бойко, тихо пискнув оттого, как сильно я прижал ее к себе, подается ближе. Буквально впечатывается и сразу раскрывает рот, жадно принимая меня в себя.
Наши языки путаются друг с другом, закачивая в нас эйфорию. И нет сил тормозить, потому что этот поцелуй слишком быстро соскальзывает из категории невинного в почти развратную пропасть, где пальчики Наполеона до легкой боли вцепляются в волосы на моем затылке, а я сам подгребаю ее под задницу и усаживаю на себя, игнорируя напрочь тот факт, что выдаю свое состояние с головой.