Даша Коэн – А что, если я тебя люблю? - Даша Коэн (страница 62)

— Я во второй тур прошла, представляешь? — подпрыгивала на месте, Алина, пока я с беззаботной улыбкой на губах пытался надышаться ее образом.

— Я в тебе даже не сомневался, Моя Прелесть.

— Боже, а я до сих пор не могу в это поверить, Рафаэль! — не обращая внимания на то, как я к ней обратился, Бойко легко, почти не касаясь пола ступнями, закружилась по комнате моего номера, в который я ее все-таки смог на третий день пребывания в столице затащить. За окном прилично похолодало, и я не мог позволить ей и дальше бродить по улицам в ее куцых курточках и ботинках.

Просто так она бы подарки от меня не приняла. Я знал. Но сейчас, типа как по случаю, можно было рискнуть.

— Можно тебя поздравить, да? — откинулся я на кровати, лениво скользя взглядом по ее телу, облаченному в простое шерстяное платье.

— Можно? Нужно! — остановилась она и зажмурилась, прикрывая лицо ладошками.

— Позади тебя коробка. Это подарок.

— Ого! А что там? — сквозь пальцы глянула она меня.

— Открывай и узнаешь.

— Ладно, — рванула она к подаркам, но распаковав первый, сделала шаг назад и сурово на меня посмотрела.

— Зачем?

— Чтобы тебе было тепло, — пожал я одним плечом.

— Надо надеть и выложить в сеть, да? Чтобы Антон увидел?

— Надо просто надеть, Наполеон, — жестко надавил я на нее. — Потому что иначе мы в Третьяковку не попадаем.

— Вот черт, — закусила она губу, но все же накинула на плечи подбитое мехом пальто цвета голубиного крыла и обула высокие кожаные сапоги с широкой голяшкой.

— Тебе идет, — сунул руки я в свой пуховик и подошел к ней ближе, натягивая на ее голову шерстяную шапку с крупной вязкой и протягивая меховые варежки.

— И куда мне все это добро потом девать? — оглядела она себя и с сомнением на меня посмотрела. — Дома же не пригодится. Тепло же...

А я погнал от себя мысль, что совсем скоро надо будет кроить нашу жизнь под ее балетную карьеру, потому что я не планировал расставаться с этой девушкой надолго. А до тех пор она должна это понять. Мы — вместе до самого конца, чтобы было не страшно уходить, когда наше время подойдет к концу. Где за чертой мы будем ждать друг друга, чтобы отправиться дальше.

Вот так ее любил.

— Пошли, — оставил я без ответа вопрос Бойко, переплетая наши пальцы и таща девушку к выходу. А дальше из отеля на улицу, где вовсю щипал щеки, не свойственный для конца зимы, столичный мороз. Несколько метров до каршеринга, а затем в путь, заполняя эфир таким нужным мне общением: обсуждением любимых книг, фильмов, планов на жизнь. Прошлое, покрытое пеплом, трогать было страшно.

А на вопрос про Прохорова Алина привычно уже вздыхала и говорила, что ничего не происходит, но ей кажется, что еще чуть-чуть и дело сдвинется с мертвой точки. Я же все мечтал, что однажды на мой вопрос про этого парня Бойко просто отмахнется и наконец-то скажет, что все в прошлом, а она сама сняла розовые очки.

И увидела меня...

Так и пролетели еще несколько дней, где мы обязательно встречались хотя бы на пару часов. Увидеть ее, получить дозу и дальше можно на подсосе жить до следующей встречи, на которую сама Алина всегда приходила с горящими глазами и румянцем на лице, а я фантазировал себе, что это было отражение ее ответных чувств, робость и простая радость быть рядом со мной.

В третий тур Алина также прошла без каких-либо трудностей. Просто исполнила свой номер, полный страсти и огня, а затем расплакалась, словно маленькая девочка, когда ей объявили, что она идет дальше.

Прохоров не прошел. Но Бойко поздравить подрулил, когда я обнимал ее дрожащее от радости тельце прямо после объявления результатов в холле Большого театра. А она вздрогнула, но, пока этот слизень выговаривал дежурные фразы, смотрела на него неотрывно, до боли сжимая мою руку.

И кувалдой, до жалкого кровавого следа, разбивая мое сердце. Потому что в эти моменты она вся была с ним, а я словно распался на атомы или разлетелся пеплом по ветру. Да и после, когда Прохоров закончил со своим монологом, Алина еще долго была молчаливой и отвечала мне односложно и сухо.

А мне хотелось впервые в жизни встряхнуть ее хорошенько и спросить:

— Какого черта, Наполеон? Ты ведь не нужна ему. Разве не видишь? А я тут, потому что без тебя в моей жизни уже не может наступить завтра...

Но я молчал. Тонул, захлебывался своим отчаянием, но упорно хватался, как за морскую пену, за призрачную надежду на гребаное чудо.

— Значит, теперь будет Черный Лебедь? — вырвал я ее из мыслей, которые все еще крутились вокруг Прохорова.

— Да, — вяло кивнула она, — Ирина Алексеевна настояла, чтобы я свой коронный номер исполнила в самом конце, хотя я и не верила, что пройду дальше первого тура. Сам посуди, столько претендентов со всего мира, многие с регалиями. А я? Так, пшик...

— Никогда так про себя не говори, Бойко. Ты — целая вселенная.

— Для кого? — хмыкнула она с недоверием.

«Для меня», — произнес я, но только в своей голове.

Чертов трус!

— Отпразднуем?

— Можно, — кивнула она тут же, — Гофман отпустила, ведь следующий прогон только завтра ближе к обеду.

— Тогда гуляем, — приобнял я ее и чмокнул в висок.

— И куда поедем?

— Сюрприз, — подмигнул я ей, а сам пожирал ее лицо взглядом, пытаясь поймать хотя бы одну обнадеживающую эмоцию. И не мог, так сильно запутался в своих страхах остаться ни с чем. На финишной прямой это особенно чувствуется: сердце навынос, в голове шум, мысли словно крысы бегут с тонущего корабля.

Спустя тридцать минут, уже когда город утонул в вечерней мгле, мы поднялись на двадцатый этаж и вышли на крышу, где под прозрачными сферами можно было в тепле и за вкусным ужином любоваться никогда не спящей Москвой.

— Вау, — без конца шептала Алинка, оглядываясь по сторонам и поднося чуть продрогшие пальцы к веселому огню, вырывающемуся из напольного биокамина.

— Нравится?

— Спрашиваешь еще! - разделась она и уселась на огромные мягкие баблы, служившие здесь местом для сидения вместо стульев.

Спустя еще полтора часа, когда с едой было покончено, а второй чайник ягодного чая почти опустел, телефон Алины ожил, и она нахмурилась, читая входящее сообщение.

— Это Ирина Алексеевна, — кривовато улыбнулась мне Бойко, — волнуется за меня и спрашивает, когда я вернусь.

— Ну прям настоящая грозная мать, — пошутил я, но тут же чуть не откусил себе язык, видя, как в моменте темнеет лицо Алины, а сама она отворачивается, проводя ладонью по губам и подбородку. Такой характерный жест, за которым скрыто столько боли, что ее хватило бы на целый мир.

— Прости, Наполеон, — подался я к ней ближе и укутал в свои объятия, целуя светлую макушку.

— Ничего, все нормально, — прошептала она сбитым голосом, уткнувшись мне в грудь носом и вцепившись в футболку пальчиками. Словно мы плыли по штормящему океану, а был единственным, кто мог удержать ее на плаву.

Минуты бежали сквозь нас и мимо, тихие и наполненные близостью. Под куполом все еще трещал огонь, а за ним кружились снежинки, закрывая обзор на Кремль и храм Христа Спасителя. Мы полулежали на баблах, укутанные в пледы, и молчали. Я уже решил было, что тема исчерпана и больше не подымется, но Алина вдруг заговорила, осторожно подбирая слова, раскачанным обидой на весь этот мир, голосом. И непониманием, почему в жизни так происходит. Так — когда ты перестаешь быть нужным тому, кто должен был любить тебя больше жизни.

Маме...

— Она была балериной, как и я. Ей пророчили большое будущее: пластичность, выворотность, прыгучесть — у нее было все, чтобы стать примой. Но она ей не стала, потому что встретила моего отца, влюбилась без памяти, забеременела и сошла с дистанции в гонке за свое место под солнцем. Но быстро вспыхнувшие чувства также быстро угасли, будто бы их и не было никогда. А я первые пару лет своей жизни провела с бабушками, пока они еще были живы. Когда мне было четыре, родители развелись. Маму не устраивал тот уровень жизни, который ей давал отец. А я была всю дорогу виновата в том, что разрушила чужую мечту. Лишние килограммы, потерянное время, невозможность меня куда-то сплавить — я была балластом. Прицепом, который мешал моей матери разогнаться и дотянуться до звезды. Отцу я была тоже мимо кассы. Не ребенок, а пинг-понг какой-то...

— Алина, — поднял я на себя ее лицо, но глаза Бойко были абсолютно сухими, словно бы она давно уже выплакала все свои слезы.

— Когда мне исполнилось семь, мама встретила новую любовь. Его звали Гюнтер, и он больно щипал меня, когда никто не видел просто потому, что я ему не нравилась. А мать орала на меня всякий раз, когда я этого немца не называла папой.

— Зачем?

— Ну, по всей видимости, ей было это нужно, — пожала плечами Алина. — Как бы то ни было, но года не прошло, как мать засобиралась в лучшую жизнь, так как Гюнтер предложил ей переехать вместе с ним в Германию. Что ж, я тоже представляла себе, как все это будет, даже раздумывала, что из вещей я заберу с собой в другую страну. А потом...

Я тихо выругался и еще сильнее стиснул Алину в своих руках, пытаясь хоть как-то уменьшить ее боль. Но в ее пустом, совершенно безжизненном голосе слышал только безграничную усталость и смирение перед уродливой реальностью. Это било по нервам больше всего.

— За день до отъезда, когда чемоданы стояли уже в прихожей, а билеты в один конец были куплены, мама наказала мне пойти к отцу и попрощаться с ним. Я сделал, как мне велели. Пришла в ту квартиру, где мы до сих пор живем, но отец только сухо мне кивнул и продолжил смотреть телевизор. Как и договаривались, я пробыла у отца до утра, а после оделась, поцеловала его все еще спящего в небритую щеку и вышла за дверь, торопливо припустив в сторону дома. Зашла в подъезд, поднялась на четвертый этаж и постучала в дверь, в ожидании, что мама откроет мне и похвалит за то, что я пришла вовремя. Но мама не открыла. Я стучала бесконечно долго, пинала дверь и била в нее кулаками. И не знаю, сколько бы это все продолжалось, если бы на лестничную площадку не вышла наша соседка. Хмурая и заспанная, она передала мне сложенный вдвое лист, небрежно вырванный из блокнота, развернулась и ушла.