Даша Коэн – А что, если я тебя люблю? - Даша Коэн (страница 61)
— Алина, не представишь меня своему молодому человеку? — проскрипела сухонькая женщина, словно коршун, выклевывая взглядом мои внутренности.
— Ох, Ирина Алексеевна, но он не...
— Меня зовут Рафаэль Аммо, — прервал я лепет Бойко и чуть отстранился от нее, хоть мне этого и не очень-то хотелось. А затем решительно протянул Гофман букет. Да, это был он — мелочный подкат, но я понимал, что в противном случае, мне не видать Алины в эту неделю, как собственных ушей. — А это вам, Ирина Алексеевна. Примите, как благодарность за ваш труд, достойную хореографию и незаменимую поддержку. Без вас у Алины ничего не получилось бы.
Прямой непрошибаемый взгляд был мне ответом. Сухой смешок, оценивающе задранные тонкие брови и едва заметный румянец на пергаментной, морщинистой коже лица. Последнее меня немного попустило, иначе я бы решил, что впервые мои методы разбились о суровые стены чьей-то школы жизни.
Нет, и в этот раз сработало.
— Ну, допустим, — поджала женщина губы и задумчиво поцокала языком, наконец-то выдавая то, что я хотел услышать. — Алине нужно передохнуть после выступления и привести себя в порядок. А там уж у вас будет три часа свободного времени до вечерней тренировки.
— Четыре.
— Хорошо, пусть будет четыре, молодой человек. Но предупреждаю, не злоупотребляйте моей добротой.
— Ну что вы, — склонил я голову на бок, — как я могу?
— А теперь нам пора, — скомандовала старушка, прихватывая крючковатыми пальцами тонкую руку Алины. Она же только поджимала губы, смешно тараща на меня глаза и, очевидно, до сих пор не веря, что я здесь.
Мне же осталось только подмигнуть Бойко и показать движением, чтобы она позвонила мне, когда будет готова. А дальше? А дальше я, как верный пес, поплелся за ней, улыбаясь каждый раз, когда она оглядывалась на меня и хихикала, качая головой. Так мы и брели несколько улиц, удаляясь от центра, пока по очереди не вошли в натопленный холл отеля, принимающий иногородних участников конкурса.
Бойко последний раз разбила мне сердце украдкой брошенным взглядом и скрылась за створками лифта, а я остался сидеть в холле, словно Хатико, неотступно ожидая свою хозяйку. Минуты пробегали мимо меня, а кровь в моих венах все повышала градус, пока не закипела вовсе, сгорая от нетерпения снова увидеть ту, что одной лишь улыбкой сварила мои мозги всмятку.
Алина...
Я хотел было написать ей, чтобы она не торопилась, но не стал. Я сбился со всех радаров и ориентиров, спеша к ней, и с треском проиграл в этой борьбе, где нужно до победного быть хорошим парнем. А что еще мне осталось? Я здесь, как спятивший с ума сталкер. И я не знаю, что отвечу ей, когда она спросит меня, что я тут делаю.
Сказать честно, что я разучился без нее дышать? Заманчиво, и я бы мог, если бы мне не грозило навсегда ее потерять, увидев осуждение в ледяных глазах, в которые я был без памяти влюблен. Сердце еще бьется, пока у меня есть шанс хотя бы что-то изменить.
Еще один, смазавшийся в человеческом гуле звонок лифта, а я сразу делаю стойку. Загривком и каким-то шестым чувством понимаю, что это она — моя балерина. И пусть она еще трепыхается и думает, что будет принадлежать кому-то другому, мне плевать.
Не будет.
Никто и никогда, ни до, ни после, ни в этом мире, ни в другом не сможет полюбить ее сильнее, чем я. Пропускаю один удар сердца, которое рвется к ней и зависает, в моменте обдолбанное ее красотой. Как это все пережить?
Никак...
— А вот и я, — поправляя на худеньких плечиках несуразную дутую куртку, идет ко мне мой палач. А я хмурюсь, только сейчас догоняя тот момент, что середина февраля на побережье Черного моря и в Москве — это все равно, что небо и земля. Мы улетали из плюс пятнадцати, а тут за бортом все пять со знаком минус и снег валит тяжелыми хлопьями.
— Наверное, прогулка подождет?
— Почему? — хмурится Алина, делая шаг назад.
— На улице не май месяц.
— Да, брось, — криво улыбается она, а затем совсем сникает, — если у тебя появились какие-то другие планы, то так и скажи.
Дурочка.
Какие могут быть другие планы, если я уже давно, до самой глубокой старости, наше с ней время расписал по минутам? И они только вместе, иначе ведь и подумать больно.
— Замерзнешь же, Наполеон, простудишься, и накроется медным тазом твой конкурс.
— Я себе не враг, Рафаэль, — пожала она плечами. — Но свежим воздухом дышать полезнее, чем сидеть в номере и таращиться в телевизор, растянувшись в шпагате.
— Определенно, — хмыкнул я, а затем взял ее за руку, и мы наконец-то покинули отель, медленно шагая по заснеженным столичным улицам. Молчали, провожая взглядом бесконечный ворох снежинок, и каждый думал о своем. Я, например, о том, что мне жарко просто держать эту девушку за руку: внутри, снаружи, я будто был укутан в пылающий огонь ее ледяных глаз.
— Куда мы идем?
— В светлое будущее, — подмигнул я ей.
— Ясно, — рассмеялась она, — а если конкретнее?
— Думал Красную Площадь тебе показать, мавзолей и дедушку Ленина. Ты как?
— Круто!
— А в следующий раз можем в Третьяковку выдвинуться или в Парк Горького. Там самый крутой каток в стране залили, но кататься мы не будем, надо бы твои золотые ноги поберечь.
— Вот спасибо.
— Старый Арбат, Москва-сити, «Зарядье» — планов, как видишь, у нас с тобой на всю неделю хватит.
— Ты будешь тут всю неделю? — охнула она.
— Буду.
— А ты в Москву по делам приехал, да? Соревнования или что?
— По делам, Алин. По очень важным.
— А-а...
Она отвела глаза, а я не сдержался и обнял ее, доставая телефон, чтобы оправдать свой порыв. Отщелкал несколько кадров и тут же слил в сеть. Затем повернул ее раскрасневшееся на морозе лицо и утонул в этой близости, где между нами трещит электричество и вспыхивают искры. Потянуло так, что не удержаться и вот мы уже, словно два влюбленных, целуемся в самом центре Москвы. За нашими спинами Охотные ряды, а в впереди Кремль.
Но они подождут, сейчас время умирать от чувств. От сладости. От горечи. От надежды, которая не собирается сдаваться, а упорно поднимает голову, с желанием биться до конца. Бойко этого достойна.
На выдохе режущего нервы острой бритвой сожаления оттого, что приходится ее отпустить, я отрываю свои губы от Алины и веду ее дальше, через Красную Площадь в Мавзолей и в Храм Василия Блаженного, где мы отогрели свои раскрасневшиеся носы. После добираемся до «Зарядья» и усаживаемся в ресторанчик с видом на Москву-реку.
И все бы хорошо, вот только Бойко почти ничего не ест. У нее там свои договоренности с весом и собственным желудком. Но уже на десерте я все же решаюсь поднять интересующую меня тему, потому что хочу понять, сколько времени у меня осталось до неизбежного падения в пропасть.
— Как там Прохоров?
Алинка вскидывает на меня глаза, но прочитать в них что-либо я не могу. Она смотрит на меня ровно, но будто бы мысленно проигрывает шахматную партию, выбирая для себя максимально выгодную позицию. Или мне то только кажется?
— Без изменений.
— Не пишет, не звонит?
— Ничего, Раф, — отвернулась она и прикусила нижнюю губу, явно выдавая с головой свое сожаление по этому поводу.
— Странно.
— Он, возможно, сосредоточен на конкурсе. Не до меня пока, — пожимает Бойко плечами и мажет по мне грустным взглядом, а у меня внутренности все сворачиваются в морские узлы, так невыносимо видеть вот это — что ей важен кто-то еще в этом мире. И этот кто-то не я.
— Даже не верится, что он так уверенно попер и сдулся.
— Да, мне тоже. Я думала, что у нас все на мази.
— Он не должен перегореть, если ты об этом, — поджал я губы, преодолевая желание хрустнуть костяшками пальцев.
— Будем дожимать, значит? — вопросительно ведет она бровью, а я киваю.
— Будем.
Пока у меня есть время, я буду играть в свои грязные игры. До тех пор, пока не одержу победу.
Несколько часов спустя, проводив Алину до номера, я вернулся в свой отель, который располагался лишь в паре минут ходьбы от нее. Открыл социальную сеть и тихо выругался.
Под нашей совместной с Наполеоном фотографией нагадил Прохоров. Поставил сердечко и даже комментарий оставил:
Глава 36 – Истлевшее прошлое
Рафаэль