Даша Коэн – А что, если я тебя люблю? - Даша Коэн (страница 58)
Боже, что он несет?
Звонок мобильного разрывает напряжение между нами. Выдергиваю гаджет из заднего кармана джинсов и, не глядя на экран, принимаю звонок.
— Да?
— Ты где шляешься так поздно? Дома жрать нечего!
— Сейчас буду, — отвечаю я, радуясь, что громкость на стареньком допотопном телефоне у меня давно уже неважная, и Антон не смог бы услышать явно пьяные, неразборчивые претензии отца.
— Мне пора, Тош, — я рвусь из машины, но двери заперты. Перевожу умоляющий взгляд на парня, но тот только сканирует меня пристально и изучающе.
— Что ж, тогда до завтра, Алина?
— До завтра, — киваю я, слыша долгожданный звук открывания дверей. Дергаю ручку и пулей лечу домой, где даже злой отец не кажется таким страшным, когда орет и прописывает мне смачный подзатыльник, требуя, чтобы именно я озаботилась покупкой продуктов к ужину.
А я делаю все на автопилоте, ни жива, ни мертва оттого, что наговорил мне Прохоров. Что он имел в виду? Неужели всего лишь за «тридцать сребреников» решил, что я пойду с ним куда угодно и сделаю, что угодно? Продам свою благосклонность? Позволю ему все, взамен на помощь?
Или зло, в котором я варилась с самого детства, окончательно промыло мне мозги до такой степени, что белое кажется черным?
Ночь почти не спала. Крутилась. Перебирала в голове слова и интонации Антона. Корила себя, что не пошла с просьбой о помощи сразу к Адриане или, на худой конец, к Гофман, посыпая голову пеплом и признаваясь в том, что наделала. Что сама принесла на блюдечке с голубой каемочкой алкоголику со стажем дорогостоящую вещь, которую он, не задумываясь, тут же сдал в ломбард.
Трусиха!
Утро мудренее не стало.
А в стенах Академии я все никак не могла выловить Антона, чтобы наконец-то получить деньги, которые были нужны мне позарез, зато встретила Гофман и снова навалила ей отборной лжи, что пачка села на меня как влитая и ничего не нужно править.
К концу дня, после бесплодных попыток пересечься с Прохоровым, я все-таки набрала его и, кажется, бесконечно долго слушала в трубке протяжные гудки, которые снова и снова остались без ответа.
Спустя полчаса прилетело сообщение:
«Я обязательно наберу тебя чуть позже. Не волнуйся, я все помню и все сделаю для тебя».
Выдохнула и принялась ждать, скидывая входящий от Аммо и игнорируя сообщение от него же с единственным знаком вопроса. Надо было как-то сказать, что игра между нами подошла к финалу, но меня трясло, стоило только подумать, что я в действительности делаю это.
А затем наступило девять вечера. На улице стемнело, в окнах зажглись огни, а я так и осталась сидеть на скамейке у собственного подъезда, боясь зайти в дом, так как отец снова нажрался в хлам, слушая на всю катушку «Странные танцы» на репите. И все ждала, когда же мне позвонит или напишет Антон.
И он объявился. Прислал какой-то адрес, вводя меня в абсолютное непонимание происходящего.
Пальцы дрогнули. Телефон выпал из рук и с глухим стуком врезался в асфальт. А я закрыла лицо ладонями и разрыдалась навзрыд. Хрипела, кусая губы до крови, и понимала — это станция конечная, и название ей «Дно».
Я чувствовала, как будто в мое сердце воткнули тысячи острых игл. Это откровенное предательство некогда лучшего друга и любимого человека, которого я сама же и возвела на пьедестал, фактически разорвало мою душу на части, оставляя после себя лишь ледяную пустоту. И теперь боль, словно тень, окутывала мысли и чувства, разъедая их изнутри, не позволяя дышать. В этой страшной точке невозврата мне казалось, что мир потерял свои краски и звуки, оставив меня наедине с невыносимой тяжестью полнейшего разочарования. С каждой новой слезой я понимала это — что уже никогда не смогу даже наше прошлое вспоминать с улыбкой.
Потому что то, что сейчас пытался провернуть со мной Прохоров, нельзя было назвать проявлением любови или заботы. Разве что только о себе любимом. А в остальном столько грязи было в его этой ужасающей «помощи», что волосы на голове шевелились.
Розовые очки наконец-то дали трещину.
Антон, как же ты мог?
Правильно говорят, что от любви до ненависти всего лишь один шаг, и Прохоров сам принудил меня его сделать. А теперь, в конце этого пути я четко понимала, что ничего не было. Да и не любовь это была вовсе. Это была всего лишь плесень, которая принялась паразитировать на моем сердце, отравляя мозг и заставляя принимать отраву за нежные чувства.
Как банально, а ведь Аммо меня предупреждал. Почему же я ему не поверила? Единственному человеку, который никогда мне не врал и всегда был прав. Не ошибся и в этом раз.
Но окончательно меня сломала даже не обида на Антона, что он оказался под завязку заполнен не человеческими качествами, а перебродившим дерьмом, а то, сколько я сделала, чтобы быть с ним рядом, но все мои усилия оказались напрасны.
И я не понимала, куда теперь бежать, что делать и как быть? И каким образом успокаивать себя, вот эту истерику, что била меня раскаленными металлическими прутьями, оставляя в душе и на сердце кровоточащие рубцы, которые, кто-то невидимый, обильно посыпал солью.
Все рухнуло. Просто все...
Это ведь так невыносимо мучительно, хоронить свои мечты.
И пока я глотала слезы и задыхалась от отчаяния, мой телефон все продолжал и продолжал звонить, лежа разбитым экраном вниз на щербатом асфальте. Наверное, Прохоров все еще не оставлял надежд окончательно втоптать в грязь мою гордость.
А я думала, мы близки. Оказалось, нет. Один заложил мою мечту в ломбард ради выпивки, а второй решил за ее выкуп потребовать расстаться с честью, чтобы потешить свою собственную. Хотя и сомнительно, что у Антона она в принципе есть...
Где-то, почти рядом со мной со свистом заскрипели тормоза. Двигатель заглох и с силой хлопнула дверь. Но мне было все равно на то, что происходит вокруг. Я вся захлебнулась в своем болезненном разочаровании.
И в шоке оттого, что и так бывает.
Тяжелые, торопливые шаги приблизились вплотную, а я почти вжалась в скамейку, пряча заплаканное лицо за воротом свитера. Дернулась магнитная дверь в подъезд, но с петель не сорвалась.
Послышалось тихое чертыхание. Снова завозился на асфальте мой телефон.
И злой, но знакомый голос, приправленный отборной нецензурной бранью, разорвал темноту и тишину вечера.
— Да возьми же ты трубку, черт тебя дери!
Словно с ноги в солнечное сплетение.
Хрясь — и протяжный всхлип вырвался из меня, а затем и новый поток боли слезами хлынул по щекам. Теперь сомнительно, что когда-нибудь оклемаюсь.
— Наполеон, это ты? — Рафаэль шагнул ближе, в темноту скамейки и дернул меня за руку, но я только отрицательно затрясла головой.
Зачем он приехал?
Зачем смотрит на меня вот такую переломанную и выпотрошенную?
Зачем пачкается в той грязи, что я сама бесперспективно барахтаюсь?
— Нет, нет, нет..., — хрипло шептала я, захлебываясь плачем.
— Кто? Кто посмел, Наполеон?
— Нет, нет, нет...
— Это Прохоров, да? Что он сделал? Я ему все зубы выставлю!
— Нет! Не надо!
А про себя: «не пачкайся, ты этого не достоин!».
— Тогда говори! Кого нужно убить, чтобы ты опять улыбалась? — с силой встряхнул он меня так, что я аж зубами клацнула, но тут же затихла, канув на самое дно своего иллюзорного мира.
Жалобно заскулила, закрыла лицо ладошками, но ни слова больше не выдавила из себя. Не смогла. А через секунду снова зарыдала, чувствуя, как меня прижали к горячей, пахнущей дымом и морем, груди. И нежно гладили по голове и спине, пока я пыталась выплакать всю свою боль.
— Почему, Наполеон? — спросил Рафаэль спустя, казалось бы, вечность.
— Мне стыдно, — едва ли слышно прошептала я и снова скуксилась, страшась того, что этот парень как-то пронюхает про все мое грязное и вонючее белье. А затем уйдет.
Навсегда!
Почему-то это перспектива пугала меня больше всего. Я могла позволить себе потерять отца, Антона, шансы на светлое будущее в балете. Но только не его.
Пожалуйста, не надо...