Даша Коэн – А что, если я тебя люблю? - Даша Коэн (страница 56)

И непостижимо по своей сути, потому что я помню, как в пять лет мне говорил отец, что однажды я прощу мать за ее поступок, потому как сильнее, чем она, меня никто и никогда в этом мире не полюбит. Ибо это в принципе невозможно.

Оказалось, врал.

Кому-то в этом уродливом, наполненном несправедливостью, жадностью и алчностью мире еще было на меня не плевать. И я теперь была обязана не подвести эту веру в меня.

Спустя вечность, наревевшись вдоволь, я поднялась и побрела в сторону остановки, игнорируя тот факт, что у меня еще в расписании стояло целых три урока и генеральный прогон для конкурса. Но я суеверно хотела спрятать от людских глаз подаренную Гофман балетную пачку. Словно бы стала Голлумом, который не допускал возможности, чтобы на Его Прелесть кто-нибудь положил глаз.

Так и я. Добралась до дома, спрятала коробку с подарком в свой шаткий шифоньер и обратно пулей на занятия.

До конца дня порхала как ненормальная, окрыленная почти невыносимым счастьем. И никто не мог испортить моего настроения, ни Прохоров со своими поползновениями, ни Адриана, которая буквально помешалась на своем Костике. И даже Аммо пришлось отказать в сегодняшней встрече, потому что уж очень мне хотелось прибежать домой и примерить подарок.

Вот, только переступив порог квартиры, я сразу поняла, что что-то не так.

Слишком громко орал телевизор в зале.

Слишком истерично хохотал над каким-то фильмом отец.

Слишком сильно ударил по рецепторам концентрированный запах крепкого алкоголя.

Я раненой птицей бросилась в комнату, но уже на пороге поняла, что случилась катастрофа. На кровати не сидел огромный, подаренный мне Рафаэлем, медведь. Дверцы шифоньера были распахнуты. А внутри него больше не стояла припрятанная мной коробка.

Вот тебе и любимый папа...

Рванула в зал и уставилась на отца так, будто бы впервые его видела: обрюзгший, с уродливым, вечно выглядывающим из-под линялой майки-алкоголички потным животом, с болезненным свекольно-баклажановым цветом лица и испариной на нем же, жидкими волосами, уже давно оформившимися в залысины, явно нездоровыми мешками под глазами, которые перманентно были залиты кровью.

Но сегодня в придачу к прежнему «лоску» добавилось нечто новенькое: ссадина на скуле и синяк на левом нижнем веке, который немного кровил.

А мне, несмотря на внутреннее горе, стало чуть легче. Значит, не все еще потеряно в этом мире. Значит, есть какая-то вселенская справедливость. Карма, если уж на то пошло. Но мало. Я смотрела на разбитое лицо отца и думала лишь одно: надо было поболее ему расквасить эту пропитую вдоль и поперек рожу.

— Где она, папа? — перекрикивая «Особенности национальной рыбалки», срывающимся в истерику голосом, спросила я.

— Чего разоралась, идиотка? А ну-ка варежку захлопнула и свалила отсюда!

— Где она? Куда ты ее сдал?

— Будешь вякать, я и тебя туда сдам! – еле ворочая языком от выпитого, орал он.

Нахмурился. Почесал грязными, засаленными пальцами макушку, причмокивая нижней губой, а затем расплылся в такой радостной улыбке, словно бы ему объявили, что тот выиграл в лотерею.

— А что, — осклабился он и провел языком по прокуренным желтым зубам, — ты ведь уже не ребенок, верно? Расцвела моя Алинка. И теперь за твое тело мне нормально отвалят деньжат нужные люди.

— О чем ты? — отшатнулась я.

— О том, что у папы больше нет работы, милая, — он встал и, пьяно пошатываясь, пошел на меня, шаря по моему телу колючим, оценивающим взглядом. Словно бы я не его родная дочь, а кобыла на аукционе.

— Что?

— Что слышала. Меня уволили. А я ведь столько лет тебя кормил, поил и одевал, доченька. Теперь пора возвращать долги, — и усмехнулся, полируя меня взглядом исподлобья.

— Пап...

— Ну а кому сейчас легко? — развел он руками с обманчивым сожалением.

— Мне эту балетную пачку подарили.

— Могу поплакать о ее утрате вместе с тобой, — дурашливо всхлипнул отец, а через секунду задорно рассмеялся, кашляя и хрипя, до такой степени его скрутило непонятное мне веселье.

— Мне в воскресенье лететь на конкурс в Москву, пап. Это сценический костюм. Пожалуйста, мне нужно его вернуть, — умоляюще сложила я руки на груди. — Прошу тебя, скажи хотя бы, куда ты его сдал? Я попробую его выкупить.

— Или твой женишок сделает это, м-м? Это ведь он накалякал под твоими окнами ту убогую картинку? Я видел, какой у него крутой мотоцикл и тачка. Ты бы могла брать у него немного деньжат для папочки, чтобы я не осерчал и не продал тебя в какой-нибудь страшный бордель, где хозяйничают злые бородатые дядьки. И откуда уже невозможно выйти прежним аленьким цветочком, девочка моя.

— Я ведь твоя дочь. Что же ты такое говоришь, пап?

— Дочь сегодня есть, а завтра бац — и нет ее. А кушать хочется всегда. Так что выбирай, Алинка. Или тебя за бабки будет драть твой мажорик или толпы пьяных мигрантов за копеечную таксу. А я все — на пенсии по состоянию здоровья, а ты теперь обязана мне помогать, если хочешь жить в этой квартире без раскроенной вдоль и поперек мордашки и переломанными конечностями. Подумай до своего заветного воскресенья, — и подмигнул мне так гадко, что меня затошнило.

— Или что?

— Или тебе будут здесь не рады. Усекла?

Я лишь кивнула, не чувствуя внутренностей от страха, шока и ненависти, которая бушевала с такой силой, что грозилась меня сжечь дотла. Мой родной отец превратился даже не в чудовище. Даже не в тварь. Он стал стопроцентной прожжённой гнусью.

Упырем, для которого нет понятия семейных ценностей. И любовь у него одна — к себе и алкоголю.

Последний уровень деградации.

Кивнула, чтобы не провоцировать этого человека, по воле рока состоящим со мной в кровном родстве. И медленно двинула в свою комнату. Выждала примерно час, пока отец налакается до победного и уснет под несмолкаемый шум телевизора. А затем, крадучись, двинула из дома.

Вышла из подъезда и огляделась по сторонам. Закусила губу, пытаясь понять, как мыслит алкоголик. Он ведь не стал бы ехать на другой конец города, чтобы что-то заложить, так? Он бы сунулся в ближайшее место, где бы ему и предложили гроши за чью-то мечту.

Чуть больше трехсот метров по прямой. Поворот и еще сотня вдоль гаражного кооператива. И вот уже передо мной замаячила вывеска «Ломбард для своих». Как трогательно. Еще и работает круглосуточно и триста шестьдесят пять дней в году. Именно сюда отец однажды сдал свое обручальное кольцо, цепочку с крестом и мои сережки, что еще дарил покойный дедуля. Его же медали. Дважды телевизор, который потом выкупался вновь.

Я знала это место. Пару раз, будучи ребенком, отец брал меня с собой, когда пытался разжиться деньгами на бутылку. Тут можно было достать все: от золота, до утюга; от магнитолы до кнопочных телефонов.

— Здравствуйте, — перешагнула я порог, а сидящий за конторкой усатый мужчина мне лишь вяло кивнул, смотря какое-то ток-шоу по ламповому телевизору. — Скажите, вам сегодня балетную пачку не приносили?

— Ну, приносили, — получила я ответ.

— А выкупить назад можно?

— Ну, можно.

— А за сколько?

— Пятьдесят косых, детка, — усмехнулся мужик, сверкнув золотым зубом, а затем добавил, поигрывая бровями, — или давай договоримся. Что скажешь, м-м?

— Не продавайте никому, ладно? Я обещаю, что выкуплю. Пожалуйста...

— Конечно-конечно, — хохотнул мужик и вернулся дальше смотреть свою передачу, равнодушный ко всему, что его не касается, в особенности к чужому горю.

Люди. Которые нелюди.

Ночь не спала. Думала, где взять такую неподъемную для меня сумму. На карточке у меня было скоплено, примерно, треть от необходимого. Где взять остальное, я себе представляла только в теории.

Утром перед занятиями, спустилась на этаж ниже и позвонила соседке — бабе Клаве, у которой обычно оставалась ночевать в периоды папашиного запоя, но мне, увы и ах, никто не открыл. Затем минут пять медитировала над номером Адрианы, но набрать его так и не смогла. Постеснялась, что как-то обо всем этом ужасе пронюхает Рафаэль.

И это больше всего меня напугало, потому что мне впервые в жизни до тремора в конечностях было стыдно за то, чьей дочерью я являюсь и в каком аду мне приходится жить. А еще за саму себя, ибо я до сих пор так и не решилась уйти навсегда. Не куда-то, а вопреки всему.

Просто, потому что есть такое слово — надо.

Отчаявшись, я пропустила первые два урока в Академии, припустив вместо этого в театр, где смогла поговорить с начальством и буквально умолять выплатить мне гонорар за отработанные спектакли кордебалета немного раньше положенного. Все не выплатили, дали лишь жалкий аванс, который не закрывал даже половины оттого, что мне требовалось.

Именно такой, разбитой и несчастной, меня и нашел Прохоров, когда я брела по коридорам Академии и уже планировала разреветься.

— Бойко, ты чего? Что случилось? Ты... ты плачешь?

Но я лишь затрясла отрицательно головой, решая для себя, что все-таки придется идти с повинной к лучшей подруге. Но и Антон не отставал, завел меня в безлюдный тупиковый коридорчик и припер к стенке, буквально требуя выдать мне причину моего состояния.

— Мне деньги нужны, Тош, — обескровленными губами прошептала я, — но это ничего, я у Адрианы попрошу. Она займет.

— А я на что? — насупился парень. — Так, сколько там тебе надо?

— Тридцать, — выдохнула я.

— Крупная сумма. Зачем тебе столько?