Даша Громова – Вопреки (страница 13)

Кто это сделал, неизвестно. Главный – они называли его Гром – издевался надо мной с особым возбуждением и жестокостью, словно мои крики и слезы его заводили так же, как старый автомат, в который бросили потертую монетку. Никогда не забуду, как я тогда в лихорадке валялся на грязном холодном полу, задыхаясь от боли и страха, пока в полутьме члены, назовем это «кланом», держали меня, чтобы я не дергался, когда их предводитель воспитывал мою строптивость. И он, увы, все ещё на свободе.

Что ж, видимо, пришло время хотя бы коротко рассказать вам о тех, кто ещё до недавнего времени был частью моей жизни, – все равно в самолете заняться было нечем, а с Максом я ещё не был готов разговаривать. Не буду расписывать достоинства и недостатки каждого, но я думаю, что моя интонация очень хорошо отобразит это. Правда, должен сразу предупредить: размер моего изложения совершенно не зависит от моего отношения к этим людям.

Начну с той, которая стала единственной, кого папа подпустил к своему ребенку, потому что попросту не потерпел бы нелюбви к нему. Он бы не допустил и не простил себе, если бы рядом появилась женщина, которая не терпела бы его сына – слишком дорога была бы расплата за личное счастье. Марта, которая жила с нами только пятый год, хорошо усвоила это правило, и хоть ей про него и не говорили, но она знала, что ее муж в первую очередь отец – он один прожил (на тот момент) тринадцать лет в этой роли, и этой ролью он дорожит сильнее, чем какой-либо ещё. И как только она приняла это, ей открылся удивительный мир ее мужчины – любящего и заботливого мужа, готового ради своей семьи на все.

Она действительно наполнила наш дом уютом и легкостью, которую было трудно создавать в одиночку, придумала массу каких-то безумно трогательных семейных традиций, которые до сих пор актуальны, да и просто, наконец, стала той неотъемлемой частью семьи, которой нам с папой не хватало. И если у нас с папой был семейный ритуал – всегда, когда это возможно, завтракать вместе, то Марта добавила к нему ещё обед и ужин. Мы стали настоящим целым, неразделимым и непобедимым, мы стали по-настоящему теми, кого можно было назвать семьей. Хотя сперва я очень настороженно к ней относился, потому что делить папу с кем-то ещё мне мало хотелось, да и тем более откуда я знал, на сколько она у нас задержится. Это сейчас я понимаю, что разбивал ей сердце своими выходками, но тогда я хотел проверить ее на прочность, чтобы убедиться, что ей можно доверять. Она терпела все, что выдавала моя ревность, терпела и не сдавалась, упорно дожидаясь момента, когда я, наконец, пойму, что я не стану третьим лишним в этой компании, а, наоборот, лишь укреплю ее.

Когда меня похитили, первым, кого я увидел в больнице, придя в себя, – была она. Тогда я только отошел от наркоза и совершенно ничего не помнил из того, что происходило. С её слов я негромко застонал, а потом едва слышно, смотря на Марту, назвал ее мамой, параллельно неся какой-то бред. Если честно, то я и этого вспомнить не могу.

Мое же желание назвать ее мамой пришло позже, когда мы поехали отмечать Новый год на дачу. Папа тогда уехал за елкой, и мы остались в доме вдвоем. Я уже давно хотел посмотреть, что будет, если я назову ее «мама», но все ещё не решался. Хотя мне реально так хотелось кого-нибудь назвать своей мамой, что я понимал, что долго тянуть не смогу. Я на полном энтузиазме спустился вниз, но как только увидел ее, у меня затряслись руки, и я едва смог переступить порог кухни. Мне казалось, что вся жизнь пролетела перед глазами, прежде чем я подал голос. Не помню, что я уже попросил у нее, но в ту же секунду она развернулась ко мне с открытым ртом и в слезах обняла меня, а я почувствовал, как мое сердце соприкоснулось с ее, словно между нами образовалась какая-то новая связь, которой не было до этого. Пожалуй, именно тогда я осознал, что она мне не враг.

Я даже не знаю, с чего начать, чтобы описать папу. Доверие. Спокойствие. Теплые толстовки и сказки на ночь. Сердце размером с планету. Едва уловимый запах ментоловых сигарет. И кофе, мно-о-ого кофе.

Большую часть жизни папа посвятил мне и я, как бы это ни звучало, не хотел сейчас мешать ему жить для себя. Хотя делал это он с большой опаской, оглядываясь то и дело на меня и на мое слабое желание его отпустить. Да, в отношении папы я эгоист, причем самый консервативный! Я привык, что папу не нужно было ни с кем делить, потому что он всегда был рядом ТОЛЬКО со мной, а не со мной и с кем-то ещё.

Папа начал рано жить один. Ему было около семнадцати лет, когда жизнь в родительском доме стала невыносимой. Летом папа подал документы в вуз и, как только узнал о поступлении, первым же делом собрал все свои вещи, которые смог бы унести, и нашел съемную квартиру недалеко от учебы. Комната была настолько маленькой, что едва хватало места для двоих. Чтобы как-то платить за жилье, папа работал в библиотеке после универа, но денег почти ни на что не хватало, разве что только купить еды на остатки. Но он все равно не увольнялся и проводил там почти все свободное время, потому что обожает читать. Он даже из дома тогда помимо вещей вывез десяток томов любимых книг.

Когда папа познакомился с моей матерью, наверное, был сильно в нее влюблен и потому терпел все ее выходки и скандалы между редкими приступами нежности. Я думаю, что она никогда его не любила, но ей определенно нравилось, что кроме себя папа брал ответственность и за нее, разруливая все ее проблемы, как свои. Моя мать никогда не хотела детей и все делала для того, чтобы их не иметь, пока однажды не узнала, что беременна. Папа тогда был на седьмом небе от счастья, а она пила таблетки, которые нельзя было пить, била себя по животу, курила и выпивала – в общем, была изобретательной на уничтожение женщиной. Но я не сдавался и продолжал упорно развиваться внутри нее, как самый живучий паразит. И вот она уже на седьмом месяце, и вроде как перебесилась, но в один из дней ее увозит скорая с ножевым ранением в область плода. Та-да-а-ам! Но все же где-то ее план был недоработан, потому что после того, как меня извлекли из этой комнаты страха, началась поистине счастливая пора моего детства. Наверное, я бы смог рассказать о наших отношениях с ней больше, но вряд ли вам было бы интересно листать пустые страницы. Папа всегда делает все, чтобы я не чувствовал себя ущемленным в том, что у меня нет мамы, но что тогда, что сейчас, если честно, ее отсутствие меня волнует меньше всего и я никогда не чувствую себя брошенным.

Папа сразу остался со мной один на один, потому что моя мать ещё в первый же час моей жизни отказалась и от меня, и от папы, радостно бросив на прощание, что теперь я «только его головная боль». Не думаю, что у папы в девятнадцать лет был большой опыт ухода за младенцем, но он делал все и даже больше, несмотря на полное отсутствие помощи. Работа в библиотеке ему была на руку как минимум в нескольких аспектах. Во-первых, не считая сторожа, папа был единственным представителем мужского пола в здании, а потому, узнав о его положении, работницы библиотеки не только разрешили брать меня с собой, но и всячески одаривали его – то вещами, то советами. А во-вторых, в библиотеке было очень много книг не только по медицине, но и для будущих мам, благодаря штурму которых папа за несколько недель преуспел в памперсных делах. Постепенно его растерянность сменилась радостью, а возникающие трудности превратились в рутину. Большую часть заработанных денег он тратил на всякие развивающие побрякушки для меня, на дорогие смеси, подгузники, одежду, стараясь выцепить самое лучшее, оставляя себе лишь на еду и, кажется, совершенно забивая на самого себя.

Моя мать за три месяца так и не объявилась, и в один из вечеров раздался звонок в дверь. Не переставая меня, спящего, укачивать, папа, чертыхаясь себе под нос от громких звуков, направился в прихожую. Каково же было его удивление, когда на пороге он увидел бабушку. Она совершенно ничего не знала ни о своей дочери, ни о том, что она сделала, ни обо мне. Бабушка была в курсе лишь того, что ее дочь встречалась с моим папой и что она жила у него. Правда, об этом бабушка узнала случайно, когда моя мать однажды послала ей посылку с каким-то чудом написанным обратным адресом. По этому адресу она и прилетела из Ивы. Только вряд ли она была готова к информации, которая тут же вывалилась на нее, не успела она и переступить порог квартиры. В Энск бабушка летела с большим недоверием к папе, потому что совершенно его не знала, но уже к концу недели, которую она жила вместе с нами, бабушка растаяла и приняла папу так близко к сердцу, как это только было возможно. Бабушка всегда говорит, что папа носится со мной, как «курица-наседка», но в моем детстве ее всегда поражало то, что она не успевала открыть и глаз ночью, как папа уже стоял и укачивал меня у колыбели.

Бабушка понимала папу как никто другой, потому что сама рано родила. Только ей было кому помочь с ребенком, и потому она с чистой совестью могла с головой погружаться в учебу и проходить интернатуру без перманентной мысли в голове, что делать дальше. Поэтому бабушка чуть ли не заставила папу обратить внимание на себя и хоть раз нормально выспаться и поесть. Из-за того, что папа был на первом курсе медицинского института, она довольно быстро помогла догнать ему программу, отправив его со спокойной душой на экзамены. После долгих уговоров она наконец добилась, чтобы папа уволился с работы и мог спокойно заниматься не только универом, но и своими инвестиционными задумками. Но мне кажется, она ещё испытывала вину перед папой за свою дочь, которая так «любезно» меня ему скинула.