Дарья Волкова – Встречные взгляды (страница 23)
– Рассказывай.
***
– Лешка и Вовка познакомились во время службы в армии. Познакомились и сдружились. Знаешь, такая настоящая мужская дружба. Вовка, когда меня с Алексеем знакомил, так и сказал: «Леха мой брат». Хотя так-то, по крови, не брат, конечно. Просто дружба такая крепкая. Леша Володю после армии уговаривал с ним в университет пойти, но Вовка отказался. В полицию пошел работать, учился заочно. На нашей свадьбе Лешка всех девчонок очаровал. Ну, ты же знаешь, как он умеет… – киваю ошалело. Ни слов, ни мыслей пока нет. Только слух функционирует. А Юлия вздыхает. Еще раз встает, наливает воды уже себе. Делает несколько медленных глотков. – Володя погиб при исполнении. На задержании. Там… – тяжело сглатывает, допивает воду, смахивает слезы. – Можно, я не буду все подробности рассказывать? Я тогда на девятом месяце была. Умереть хотела. На похоронах Леша меня держал, чтобы я в могилу не кинулась. Он меня силком в больницу уложил, врачей там всех настроил, чтобы глаз с меня не спускали. Приезжал ко мне каждый день. Выхаживал. Вытаскивал. Родила почти в срок. Да только… – она отвернулась, резко отерла щеку о плечо, шумно выдохнула. – Извини. До сих пор… Трудно вспоминать. Вовка так сына ждал, у нас столько планов было. Я за ним была и в самом деле – за мужем. Как за каменной стеной. А после… Как будто опора под ногами пропала. И я падаю, падаю, падаю… И Лешка тогда сказал: «Я буду вместо Володи. Тебе мужем, Артемке отцом».
В кабинете тихо. Юля молча крутит в руках стаканчик. Я… я не знаю, что сказать. У меня даже облегчение от того, что я не виновна в том, что взяла чужое, куда-то быстро растворилось. История тяжелая. И вопросов еще много. Но я не решаюсь их задать.
А Юлия через какое-то время продолжает.
– Теперь я думаю, что мы сделали все неправильно. Но… – она встает. Начинает ходить по кабинету. – Я… Наверное, я не была достаточно сильной тогда. Я привыкла, что у меня есть Володя. Что он все решит. Но, оказывается, это не навсегда. Не бывает никакого навсегда. А я… Я оказалась не готова. Хотя, наверное, к этому нельзя приготовиться. – Юлия останавливается перед шкафом с документами, смотрит в стеклянную дверцу, будто видит там что-то. А я смотрю на ее напряженную спину. – Я не знала, как жить без Володи. Но я должна была быть сильной в тот момент – несмотря на то, как мне было плохо. Я должна была быть сильной. Ради сына. И… и не смогла. Думаю, если бы не Леша и то, что он делал тогда – я бы наложила на себя руки. Да, это неправильно. Это ужасно! – Юлия резко оборачивается. Ее глаза сухие, а на щеках два ярко-алых пятна. – Я была слабой. А Леша – нет. Он мне предложил решение, и я за него схватилась. Мне так было проще. Что кто-то решает за меня, – Юлия возвращается на место напротив меня и продолжает: – Леша предлагал официально оформить брак. Усыновить Артема. Но я тогда уже начала понемногу приходить в себя. Сама отказалась. Ну как это – спустя несколько месяцев после смерти Володи снова выскочить замуж, пусть и фиктивно? Как это – чтобы Володин сын носил не фамилию своего отца? Только мне бы надо было сразу все до конца и делать правильно. А я… В итоге все получилось как-то так… Наполовину. Мы с Лешкой живем вместе, как муж и жена. Артем считает Лешу своим отцом. Но… Но это неправильно!
Юля трет лицо, снова встает, пьет воду. А я с напряжением жду продолжения ее рассказа. Меня уже давно не волнуют собственные интересы в этой истории. Я уже понимаю, в какую сложную ситуацию попали они все, все трое: Юлия, Леша и мальчик Артем.
– Это же неправильно, понимаешь?! Артем – сын Володи. А Артемка растет, не зная, кто его настоящий отец. Не видел лица своего отца! А Артем очень похож на Вову. Это нечестно. Это несправедливо по отношению к Володе! Нет, Леша очень хорошо относится к Артему! Он делает для него все. Но, знаешь… – смятый стаканчик с хрустом летит в корзину для мусора. – Так неправильно думать, это ужасно и нехорошо по отношению в Леше так думать, но мне иногда кажется… Что к своему ребенку он бы относился иначе. Не знаю, как! – это она выкрикивает. Выдыхает. – Извини. Я придумываю всякое. Просто это все так на меня давит, и чем дальше, тем сильнее. Я думаю, что мы тогда совершили ошибку. Точнее, ее совершила я, потому что не справилась. А теперь… Я не представляю, что делать теперь. Мы-то с Лешкой – ладно. Мы взрослые люди. Разберемся – и между собой, и с тем, что говорить людям. А Артем? Как ему объяснить, что тот, кого он считает отцом и любит – а Артемка в самом деле любит Лешу, он же другого отца не знал – как ему объяснить, что это не его папа? А его настоящий папка умер? Я не знаю… Но и дальше так тоже нельзя…
Юлия всхлипывает. Забирает у меня упаковку бумажных платочков, которыми я так и не воспользовалась, вытирает глаза, сморкается.
– Прости. Пожалуйста, прости меня, Лена. Что-то я расхлюпалась. Я ведь пришла, чтобы правду тебя рассказать. Ну, про меня и про Лешу. Чтобы ты плохое не думала. А то и он сам не свой, и ты вон тоже побелела вся, как меня увидела… А теперь и я с вами за компанию тоже расклеилась. Хотела помочь, а сама тут… Как на исповедь. Просто… Мне об этом не с кем поговорить больше. Лешка отмалчивается, он разговоры не любит, он действовать умеет. А я… я просто не представляю, что делать. Тупик какой-то…
Юля сказала: «Прости меня». А ведь это мои слова. Я должна была это произнести. Как все перевернулась в каких-то пятнадцать минут.
Юлия тяжело встает. Еще раз сморкается в платок.
– Ну вроде все. Все сказала, сопли вытерла. Еще раз извини, Лена, что я тут тебе такое устроила. Но я считаю, что знать это ты должна. Только… Ты же никому не скажешь, да?
Я киваю. Мы какое-то время смотрим друг на друга.
Когда Юлия вошла в мой кабинет, я ждала казни. И уж никак не думала, что через пятнадцать или двадцать минут буду с этой женщиной обниматься.
Но именно это и происходит.
***
Я сижу в своем кабинете и смотрю в поверхность стола. Того самого стола, на котором мы вчера с Леной занимались сексом. Поверхность стола матово блестит в лучах послеобеденного солнца. Если на нем и были какие следы – не знаю, отпечатки моих ладоней или Ленкиной попы – или, может, что-то из нас вытекло – то сейчас ничего этого нет. Все ликвидировано уборщицей, которая приходит перед началом работы офиса.
Впрочем, кое-какие следы могли бы остаться и не на столе. Например, использованный презерватив. Если бы я о нем вчера вспомнил.
В юности я был на эту тему гиперответственным – уж не знаю, почему. Может, потому, что отец в свое время очень подробно и доходчиво мне объяснил важность этого момента. Может, самому хватало мозгов не ломать себе жизнь из-за раннего брака и отцовства. Но в те годы для меня секс без презерватива был штукой невозможной – как бы ни хотелось. А теперь что? Я стал старше, теоретически – умнее. И косячу так, как в молодости не косячил. Вчера из моей головы вышибло вообще все разумное.
Но по этому поводу у меня нет ни паники, ни рефлексии. Не знаю, почему. Может, потому, что вчера что-то изменилось. Надломилось. Сдвинулось. И никакая паника или рефлексия уже не изменят этого.
У меня куча дел. Мне надо дать ход документам, которые я привез из суда. Но вместо этого я сижу, смотрю в гладкую матовую поверхность стола. Примерно в то место, где была вчера Ленкина попа. И думаю обо всем, что произошло вчера – и вот на этом столе, и о разговоре с Юлей.
Да, что-то сдвинулось. Это точно. И надо понять, что теперь делать.
Глава 7.
Телефон пиликает сообщением. Оно от Юли. Мне приходится несколько раз перечитать его, прежде чем смысл доходит до меня полностью.
Не ругайся сильно. Можно подумать, я могу. А я не могу, потому что у меня просто не слов.
Я собираю слова… Даже не знаю, сколько времени. Не собираются.
Юлька, ну нельзя же так!
Она не имела права говорить с Леной. Хотя бы потому, что вообще не знает Лену, и если бы я не рассказал…
Ну, а на хрена я рассказал все Юльке? Вот сам и виноват. Да и ругаться на Юлю я не могу. Я в принципе не понимаю, как могу повысить голос на Вовкину жену. Он мне ее оставил, чтобы я за ней присматривал, и о ней заботился.
Встаю и отхожу к окну.
Все чаще и чаще ловлю себя на мысли. Пожалуй, она уже стала навязчивой.
Я словно живу не свою жизнь. Чужую. Занимаю чье-то чужое место.
Наверное, все же не совсем чужое. Не чужого мне человека. Я занимаю Вовкино место.
И это, как ни крути, неправильно.
Тогда, после его смерти, я не мог поступить иначе. Это был, пожалуй, единственный эпизод в моей жизни, когда мне стало по-настоящему страшно. Это был страх собственной беспомощности. Я только что потерял самого близкого друга. И Юля была близка к тому, чтобы уйти туда же, за ним.
Говорить тогда было бесполезно, да и вряд ли я смог бы найти нужные слова. Они вроде как были, и это были понятные в такой ситуации слова – что жизнь продолжается, что надо жить для еще пока нарожденного, но уже вот-вот, сына. Слова были, эффекта от них – нет. А я должен был какими угодно средствами удержать Юлю.
Справился.
Но теперь я живу чужую жизнь и занимаю чужое место. Теперь мне кажется диким, что я когда-то предлагал Юле пожениться, усыновить Артема. Володя – Юлькин муж. Володя – отец Артема. То, что мой друг умер, не меняет этих фактов.