Дарья Валькер – Ваш заказ задерживается (страница 5)

Мы с ней первый раз у почтовых ящиков встретились. Точнее сказать, у почтовых ящиков стоял я, она – у двери в подъезд пыталась затащить коляску. Ну, я и помог тогда.

– Спасибо большое, – тихо сказала она, видно, скромная до жути, – Не знаю, как сама бы дотащила.

Ну, я и ответил, как есть.

– Никак. Вы зачем вообще выходили то в такое время? Опасно.

– Так, ребенку воздух нужен, – она еле слышно добавила «вроде как», – А балкона у нас нет.

Номерами, конечно, не обменялись, но познакомились аккуратно. Узнал, что зовут Аней, что переехала совсем недавно, что, оказывается, совсем соседи – живет на нашем этаже, но в другой стороне коридора. Сказала, что пока не работает, узнала, чем занимаюсь я. Ахнула, потому что вроде как опасно очень. Но не опаснее, наверное, чем гулять с коляской, когда заразы так много на улице, а патрулей нет еще. Посмеялись даже. На этом попрощались.

А так, не знаю даже, много ли еще семейных тут… Из совсем взрослых одиночки одни, из молодежи – тем более. Просто у первых квартиры свои в большинстве своем. А вторые – мы с Витькой.

– А что там было вообще? – он кричал из комнаты, как будто было хоть что-то слышно.

Я руки мыл, колонка перешла на новый альбом. Ничего не слышно, ну.

– А? – переспросил я, закрывая кран.

– Что в заказе, говорю, было, – повторил Витька, – Который ты решил не брать почему-то.

– Да в смысле «почему-то»? Чуть не убили же, а ты про пакеты, – может, бухтел я и по-доброму, но не врал ни минуты, потому что в том доме, кажется, получил первый или даже второй седой волос.

Витька затих, может, понял, что любопытство его было хоть и здоровое, но самую малость не к месту. Хотя, видно было, как ему интересно. Он часто ржал с наборов вроде «пачка презервативов плюс дыня». Иногда с умным видом анализировал, что можно из какого-то нетривиального набора приготовить. В том числе и потому, что дома этим занимался обычно он. А что такого? Учится дистанционно, работает – тоже, может себе позволить.

Он плюхнулся на старенькую кушетку, на которой обычно спал, снял очки и протер их краем футболки. Не растянутой, новенькой, недавно заказанной тоже с доставкой. Спускаться лишний раз то он спускается, но идти до пункта выдачи боится – далеко. Аж через три дома. Мало ли что случится, а велосипеда у него нет и не было никогда. Потому что кататься не умеет, а не потому, что дорого стало. Да и было тоже.

Потом уже, когда жевали на кухне под выпуск новостей макароны в крутом соусе, разговор снова ушел в сторону этих самых заразных. Как вообще так вышло, думали мы, что они в доме заразились, а не на улице от укусов или типа того? И почему двери все были на этаже открыты? Там два варианта, в принципе, есть: или все сбежали в страхе, едва увидев, что с их соседями стало, или, может, все было не так. Может, наоборот, первыми болячку подхватили именно они. Да и повыбегали на фоне этого на улицу в поисках пожрать. Я лестницу не проверял, может, там вообще окна все выбиты. Эти красные же не очень сообразительные. Увидели улицу через стекло и побежали. Кто ж их знает теперь.

– Тут давно вроде никто не ходил, – сказал Витя, посмотрев уже в наше окошко.

У нас тюль висит. Совсем для бабушек, но она тут была и до нашего заезда. Так что, кажется, будто снимать и нельзя – ее территория уже. После тюли, уже немного желтой и не отстирывающейся, были уже поновее шторы, спокойно пропускающие свет. Потому что тот, кто спит на кухне, спит крепко. Я то есть.

– Так, тебе то откуда знать, – ответил я, – Ты ж из дома не выходишь совсем.

– Не выхожу, но глаза то у меня есть.

Ага, целых четыре. Что-то очень я сомневаюсь, что в перерывах между лекциями, где непременно нужно сидеть с включенной камерой, Витя сидит у окошка и разглядывает бродячих собак или шпану, у которой инстинкт самосохранения еще пока нулевой.

Шпана эта, надо сказать, не наша – вроде как из одного из соседних подъездов. Площадка просто детская стоит у нас, вот и ходят сюда. Не играют уже, возраст не тот, но сидят на крышах детской горки, о чем-то громко болтают на своем уже не детском, но еще не подростковом языке. Матерятся и чирикают на пластике. Но в остальном ничем особо и не мешают. Неясно просто, как никто еще не навернулся к одному из красных, которые паслись давно еще рядом с этой самой площадкой. Один, кажется, даже пытался сесть на качели – понимал, значит, что такое, и как работает. Странно даже.

По телеку, на новостном канале, опять перечисляли районы особо опасные для пеших прогулок, которые, впрочем, запрещены так и не были. Все под личную ответственность, но по возможности, конечно, лучше передвигайтесь на бронеавтобусах, а сходя с них бегите в метро. Не бронированное, но по-своему безопасное и тихое, каким всегда и было. После прогноза погоды обещающего скоро первые снежинки, начиналась детская передача. Для тех, кому уже пора спать. Так и вижу эту малышню, делающую пометки в телефоне, куда завтра лучше не соваться, с интересом наблюдающую за блюром на теле сожранной понятно кем женщины, а потом сидящую в радостном ожидании. И вот, наконец начинается музыка из передачи «Спокойной ночи, малыши», где сначала перечисляют не меняющиеся раз за разом правила поведения на улицах. Потом, естественно – мультик. Куклы, уже видно, сильно потрепались, но продолжали помогать отойти ко сну новое поколение.

Я домыл посуду. Витька выключил телевизор.

Колонка доложила, что заряд скоро закончится, а вместе с ним и концерт для нас и для соседей. Интересно, живет ли за стенкой глухой дед, раз не приходил еще с разборками. Или, что менее вероятно, всем просто нравится. Мы перекочевали в комнату, где работал экран побольше, другой канал. А новости были все те же.

– Вон, – женщина в голубом костюме давала комментарий о происшествии в одном из районов, – Этот дом был сегодня!

– Оперативно они, – заметил Витя.

– Ага.

И правда, прошло то всего ничего – часа четыре, наверное, а уже кто-то доложил, что, все, дом закрывать на карантин надо, вызывайте специалистов.

– Перекроют все теперь, не пройти будет вообще.

– Так, проедешь, – посмеялся Витька.

Ну, да, проедешь там. Надо увольняться, наверное. Невовремя, конечно, Диму сожрали. Новеньких вроде не сильно много пришло в контору, да и вряд ли сразу все заберут себе по лишней смене. Деньги, зато, хорошие…

– А взял бы пакет, сидели бы и ели еще чипсы.

– Там не было чипсов, – ответил я, когда понял, что попался, – Ладно, да не было там ничего интересного. Клубника какая-то, безалкогольное вино. Ведерко мороженого какое-то вроде. А что еще? – не вспомню так, а в телефон лезть не охота уже, не так уж срочно все это, – Еще фрукты были, мне кажется. А так, ничего больше и не было.

Витька откинулся на кушетке, закрыл глаза, сняв заранее очки. Находился в послеобеденной борьбе с желанием подремать. Хотя, это уже послеужинная, получается.

– Полный гедонизм, – сказал он.

– Ты хоть знаешь, что такое гедонизм?

Витька повернулся ко мне, открыв глаза. С таким взглядом, будто это я тут вообще не шарю, а он уже полностью разгадал эту жизнь и выучил все нужные и не очень термины.

– Гедонизм – это кайфы…

Мы синхронно засмеялись.

Теперь уже и я сам думал, что надо было стащить пакет кайфов. Давно не ел клубнику. Последний раз, наверное, было, когда дачу еще не продали. Когда там еще огород был невозможны просто размеров. И с клубникой были грядки, и с луком, и несколько парников всяких тоже. Качели пластиковые в тени и тропинка до пирса. Вот там был бы полный гедонизм.

Я сказал Витьке, что умер Дима. Тот закономерно сказал, что никакого Димы не знает. Да ему и не надо знать.

– Это к тому, что еще смены надо бы взять.

– Надо бы или заставят?

– Одно и то же.

– Да-а.

Мы вместе вздохнули.

Вообще-то очень помогло бы, если б и Витька тоже на работу выходил не как придется, а стабильно. Понимаю, что с удаленкой с фрилансом сделать это не так-то просто. Он же еще и копить не умеет совсем! Или умеет, просто не с чего пока еще. У меня в прикроватной тумбе, на нижней полке, покрывшись пылью, лежит здоровенный сборник Уайльда, где между страничками спрятаны мятые и поновее купюры разного номинала. Так, на всякий случай, чтобы безбедно прожить остаток жизни, если решу помереть через пару дней.

– Велосипед то не сломал с этой беготней?

– Не, – сказал я, хотя не был в этом уверен, – Живой вроде еще.

– Начни бегать, – бросил Витя.

– Зачем мне бегать? Я ж говорю – не сломан.

– Да на всякий случай.

Не хочу учиться бегать. Думаю иногда про этот самый закон подлости. Ну научусь я марафонить ногами, и что тогда? Притяну только эти в себе заразных. Или похитителей. Или всех их вместе. Я лучше так. По старинке, на двух колесах своих.

– Заметил, кстати, – вдруг снова проснулся Витя, – Ребенка теперь вообще не слышно стало.

– Может, ты оглох от музыки своей просто уже, – сказал я, хотя и сам заметил, что на этаже стало заметно тише.

Не знаю наверняка, переехала ли она, потому что нашла кого, или потому что Витькина музыка ее достала в край. Тут не угадаешь. Нас, может, тоже детские крики не радовали, но мы ж не ходили ругаться. А могли. Но не ходили. Потому что дети орут, и сделать с этим что-то трудно. Сейчас, правда, как-то неудачно сердце кольнула мысль, а вдруг опять Аня ходила с коляской, пока улица пустая была совсем, без патрулей, а эти красные прятались, выжидали. Вообще, вдруг дети им кажутся куда вкуснее, а девчонку так, за компанию, сожрали?