Дарья Вакорина – Гришенька (страница 35)

Вдовин только-только открыл глаза, но уже поднялся на руках, чтобы удовлетворить просьбу своего друга. Сквозь прищуренные глаза он всё же видел розовеющие краски неба, но сон ещё стойко напоминал о себе, поэтому через какое-то время Гриша почувствовал чужую голову на своём плече. Это вызвало в нём ещё более искреннюю улыбку, чем встающее на горизонте красноватое солнце.

Юноша прислонился щекой к чёрным кудрям, наклонив для этого голову, а после замкнул руки за чужой спиной. Совершенно ничего не хотелось говорить. Вокруг стояла только блаженная тишина, которую не смели нарушать даже птицы. И где-то в груди было так тепло… Искалеченное сердце будто заново выростало и распускалось невероятно благоухающим цветком, подпитываемым теплом двух прижавшихся друг к другу тел. Федя беспечно дремал в чужих руках, а Гриша только созерцал всё вокруг. Душа его раскрылась. Чтобы принять всю ту незримую красоту происходящего момента. Ощущения того, что всё страшное позади, что это совершенно последовательное затишье, но уже после бури…

Это точно был какой-то путь. Таковой сложился очень спонтанно, в самом его начале Григорий даже не понимал, что это он, но сейчас, сидя здесь, где-то посреди огромной и необъятной России-матушки и согревая руками внезапно обретённого близкого для себя человека, юноша определённо чувствовал счастье. Счастье, и оттого невероятную любовь. Это одухотворяющее чувство, которое разрывает тебя на части, которое хочется подарить всем… каждому… И каждый достоин её.

Ничего подобного прежде Аксёнову переживать не приходилось. От благоговейной радости сердце готово было вырваться из груди, а руки еле сдерживалась от того, чтобы как можно сильнее прижать спящего к себе и глубоко закрыться в кудри носом, которые вновь обещали подарить запах полевых цветов. Но юноша сдерживал себя, чтобы не нарушить чужой, но столь священный для него сон.

Григорий не знал, сколько прошло времени. Он просто не чувствовал его. Юноша даже не сразу заметил, что друг его вновь проснулся. Только шорох травы и звуки шагов привлекли его внимание:

– Гриш, ты погляди какие яблочки! – забрался в эту “обитель” с восклицаниями Мишель.

Он уже был совершенно бодр и протягивая в руках сочные на вид яблоки с щеголевато-красными бочками.

– Тише, Миша, ты Федю… – начал было шептать Аксёнов, стараясь остаться неподвижным, но лишь наткнулся на янтарные глаза, – разбудишь… Сам проснулся?

Вдовин молча кивнул и улыбнулся с желанием пристроить голову обратно, но в присутствии Смирнова постеснялся.

– А ты где же взял-то? – даже как-то наивно спросил Григорий, принимая яблоки и рассматривая их.

– Да это вы тут дурью маетесь, – усмехнулся Миша, продолжая стоять и то и дело оглядываться, – а я вот, нашёл яблоню вон там.

– Экий ты молодец, – однобоко улыбнулся Аксёнов и потряс головой, – ну да ладно, садись, Миш, с нами тоже, поедим да в Москву тронемся.

Яблок было всего три штуки, поэтому, благо, никому за них подраться не удалось. Молодые люди расселись, и воцарилась сытая тишина.

– Ой, – тихо хихикнул Гриша, потом показывая всем своё надкушенное яблоко.

– Живой ещё, – посмеялся Смирнов.

– Да, – подхватывал Аксёнов, – завтрак с мясом у меня.

– Давай я доем. Возьми моё, – с готовностью протянул своё яблоко Фёдор.

Но Григорий лишь улыбнулся ему и покачал головой:

– Всё в порядке, Феденька, ешь.

– Ну мне отдай тогда, – отозвался Мишель и сам потянулся за чужим лакомством.

– Ещё чего, – захохотал Гриша, убирая от товарища свою руку с едой куда подальше, – червь-то не дурак, знает, где самое сладкое!

– Ну так!.. – не унимал своих попыток Миша, пытаясь отобрать яблоко потехи ради.

– В лоб дам, Миша! – с весельем бранился Аксёнов.

– Ой-ой, переживу! – отвечал тот.

Спустя какое-то время молодые люди наконец уже достигли Москвы.

– Не боишься вернуться? – спрашивал с соседнего коня Мишель, поглядывая на Григория.

– Нет, – без тени притворство отвечал тот, держа в руках поводья, – сам от него отобьюсь, коли надо будет.

– Храбрым ты каким стал, Гришка, – беззлобно усмехнулся Смирнов и первым свернул на почтовую станцию.

Там все втроём оставили имевшихся коней, ведь молодой каретник тоже должен был лошадь вернуть, чтоб не было на его бывшем пристанище.

Грустным взглядом провожал Федя лошадёнку, с которой так свыкся. Гриша, заметив печальные его глаза, подошёл к дорогому другу и крепко сжал его руку:

– Всё образумится, Федь… – тихо говорил он, почти не шевеля губами, чтобы не привлекать постороннего внимания.

– Снова я прощаюсь… – тяжело процедил Фёдор, – с очередной старой жизнью… Не будет мне в этом покоя…

– Феденька, я заберу тебя с собой, – утешал его Аксёнов, гладя тыльную сторону чужой ладони большим пальцем.

– Лучше сразу в могилу с собой забери, Гришенька… Сердцу моему тяжко… Тоскливо…

– Отчего же тоска твоя? – взглянул на Вдовина Григорий, не отпуская руки, – по какой из жизней своих ты тоскуешь?

– По той, что не было у меня никогда…

– Но ведь…

Молодой каретник глубоко вздохнул, чуть выпрямился и едва улыбнулся, заканчивая шёпотом:

– Но будет. Ты подарил мне надежду.

Глава 34

К вечеру прибыли они уже пешком к родной юнкерской школе. Стоит ли сказать, что молодые люди сделали крюк через трактир даже несмотря на то, что кое-какие деньги матушка прислала только Мишелю. Но сегодня он достаточно щедр, чтобы Фёдору тоже удалось насытиться. К тому же Смирнов сразу же, на почте, отправил матери ответное письмо с просьбой позаботиться об осиротевших Гришиных сёстрах и братьях.

– Ой, мальчишки! Родные! Чего так рано вернулись? – кряхтел и радовался Осип, старый их приятель, сидя на крыльце отдалённого спального корпуса.

– Не спрашивай, не спрашивай, – покачал головой Аксёнов, ведя с собой за руку Федю к главному корпусу.

Жестом у идущего следом Смирнова Осип спросил мол “что это за парень”, но Миша также отмахнулся:

– Потом узнаешь.

Григорий привёл Вдовина прямо к кабинету директора и остановился перед дверью. Он осмотрел друга, взял за плечи и повернул к себе. По сбитому дыханию юноши, Фёдор понимал, что Гриша очень волнуется. Вот только отчего?

– Нос твой надобно бы только обработать, – говорил полушёпотом Гриша сам себе, пальцами зарываясь в волосы друга, чтобы поправить их, – много же тебе из-за меня досталось… Вижу, что это Ефимов почерк.

– Неважно это, Гришенька, – скромно улыбнулся Федя, перенимая от товарища чувство небольшой неловкости от прихорашиваний, – главное, что ты ногами по земле теперь ходишь. И никто не воспретит тебе.

Аксёнов вдумчиво кивнул, ещё раз взглянул на заветную дверь и добавил:

– А я за добро плачу добром. Но сперва я должен спросить тебя об одной вещи…

– Не смею Вас просить, но всё же… – Аксёнов перевёл дыхание, собрался с духом и промолвил, – примите ли Вы в школу одного славного юношу?..

Мужчина, сидевший в кресле, покряхтел и взял в руки какую-то бумажку:

– Гриш, не надо с улицы всех тащить.

– Но генерал-майор! – в искреннем порыве возразил Григорий, поднимая взгляд и устремляя его прямо на начальника школы, – грамоте он обучен, кузнечное дело знает. С лошадьми он… Он станет прекрасным юнкером! Таким же прекрасным кавалеристом! Он правда стоит того, поверьте мне.

– Если это и правда так, – продолжал немного кряхтеть мужчина, подкручивая от раздумий седой свой правый ус пальцем, – то чего же он самолично не явился да не просится?

– Не смеет, генерал-майор, – покачал головой Гриша, в тайне всё ещё надеясь на успех.

Мужчина сложил бумажку и убрал обратно в стол. Он немного помедлил, поглядел юнкера и вздохнул, переходя на более тихий тон:

– Мать-то схоронил?..

– Схоронил… – поджал губы Аксёнов, сдерживая неосторожный вздох, – вот и вернулся раньше…

– Ладно, – бодрее произнёс генерал-майор и встал с кресла, – веди сюда его.

Григорий тут же поднял голову: юноша просиял, его лицо вмиг стало светиться от счастья. Не медля больше ни минуты, он воротился в коридор и завёл наконец в кабинет дорогого друга.

– Миша, Миша! – ликовал Аксёнов, подбегая вместе со своим ненаглядным Феденькой за руку к заднему дворику с многолетним деревом, где и выжидал Смирнов, – радость-то какая!

 – Выкладывай что за радость. У вас, – пробурчал Мишель, скорее с усталостью, чем досадой так отчеканивая последние слова.

– Миша, да ты что смурной такой, – уже подошёл к нему Григорий и взял за плечи, – Феденька знаешь что?

– Ну? – наклонил голову Смирнов, облокотившись о ствол дерева.