Дарья Вакорина – Гришенька (страница 34)

– Ну полно, Гриш, полно, – похлопал по спине друга Миша, и тот отстранился от него.

Щёки высохли от влаги, взгляд прояснился, поэтому, как только Аксёнов снова взглянул на молодого каретника, то ахнул:

– Федя! Господи!..

Вдовин с невольным недоумением наклонил голову.

– Кто ж тебя так? Тебе больно?

Юноша вернулся к другу, обхватывая руками его лицо:

– Феденька, как же так…

Григорий стал пытаться стереть присохшую кровь с носа и губ товарища но без воды это было сделать сложно.

– Да ладно, Гришенька, не стоит, я потом умоюсь, – слабо, практически без вольно отмахивался Вдовин, но Аксёнов уже смочил во рту кончик рукава рубашки и им стал стирать красные пятна.

Молодой каретник, без малого, растаял: теперь он не сопротивлялся и вовсе ослабил руки Гриша же чуть приподнял его голову вверх и, держа за подбородок, сосредоточился на своём действии. Федя смотрел другу только в глаза, поэтому заметил маленькую, оставшуюся на щеке Аксёнова каплю.

– Гриш.

Юноша отвлёкся и ответно посмотрел в глаза. Красная капелька на его щеке не была большой, поэтому Вдовин смог быстро вытереть её одним движением большого пальца. Гриша смутился. То, что он только что стоял перед товарищем чуть ли не на коленях, обхватывая снизу его лицо – его не смущало, а сей жест – почему-то очень.

– Ну Бог вам судья конечно, – покачал головой Миша, снова оказавшись третьим лишним, и тихо усмехнулся.

Глава 32

– Дальше то как? – спрашивал Смирнов, сидя с остальными у костра на всё том же месте, поскольку ехать по темноте не было смысла.

– А что мы имеем, – вздохнул Григорий, кладя без стеснения голову на плечо сидящего рядом Фёдора, – Федю выгнали, я сирота, а впереди ещё недели две дотянуть до учёбы. Паспорта-то в любом случае у них.

– Так может обратно тогда? – продолжал Мишель.

– Какое из “обратных” ты имеешь в виду? Мне назад нельзя, ему, – Аксёнов указал на Вдовина, – тоже назад никак. Один ты, Миша, волен к батюшке с матушкой ехать.

И беседа сошла на нет. Все втроём молча сидели у потрескивающих в костре веток, и каждый думал о своём. Казалось бы, вот оно – завершение, но не устраивало оно никого.

– Летел голубь, летел сизый со голубицею

Шёл удалый молодец да с красной девицею.

Шёл удалый молодец да с красной девицею… – послышался Гришин голос из высокой травы неподалёку.

Юноша порядком устал от этого дня, поэтому уединился и улёгся наземь, закинув руки за голову, и напевая незамысловатую и любимую им народную песню.

К нему вскоре в травяное лежбище забрался молодой каретник:

– Гляди, тут ягоды недалеко, будешь? – и протянул горстку ароматной лесной земляники на ладони.

Аксёнов улыбнулся, принял угощение и слегка подвинулся, приглашая таким жестом милого друга лечь рядом. Молодой каретник так и сделал.

– Что не сизенькой голубчик добрый молодец идет,

Что не сизая голубка красна девица-душа, – продолжал напевать Григорий, поедая вместе с товарищем землянику и смотря в небо, на августовские звёзды.

– Что не сизая голубка красна девица-душа, – подхватывал песню Федя, отчего получалось у него с юношей почти в унисон.

Затем оба смотрели друг на друга, улыбались и возвращали глаза к звёздам. Ах, какие это были звёзды! Краше августовских звёзд, что теснятся ночью на небосводе нет светил! Причудливое великолепие, как плеяда бриллиантов, рассыпанная по синему-синему бархатному покрову, приковывало взгляды и заставляло почувствовать себя лишь песчинкой в этом огромном, необъятном мире.

– Только ты у меня есть такой, Гришенька… – зашептал внезапно Фёдор, наощупь нежно обхватив чужую ладонь, – во всём этом огромном мире… Оба сироты, оба…

Гриша отвёл взор от пленящего небосвода и своими глазами цвета спелой оливы, поблёскивающими в темноте, посмотрел на друга. Юноша прежде робко улыбнулся, а затем повернулся к Феде, ещё несколько мгновений всматриваясь в его лицо. После он положил ладонь, ту что оплетали чужие пальцы, Вдовину на грудь и слегка потупил взгляд вниз.

– И я люблю тебя, Феденька… Как близкого друга, как родного брата… И, боюсь, не смогу уже расстаться с тобой, когда жизнь разбросает нас по разные стороны…

– И не надо, – замотал головой Фёдор, лишь крепче сжимая чужое запястье, – я везде за тобой пойду, ничто меня не держит. Буду скитаться, спать на земле и после помру на ней же – мне это неважно, правда.

– А я не хочу, чтобы это было с тобой. Ты принёс мне столько добра, я… ты не заслуживаешь такой участи, – качал головой Аксёнов, слегка вздыхая, – ты знаешь, я тоже думал, что добро не возвращается… – он снова посмотрел в глаза, – но я встретил тебя и убедился в обратном. Это… это, право слово, было чудно…

Смущённая улыбка всё-таки пробилась сквозь поджимаемые от стеснения юношеский губы.

– Я хочу взять тебя с собой, Федь…

– Куда же?

– Просто… в жизнь. Благо, нам осталось ещё много.

– Гриша… – тёплые слова в который раз заставляли сердце Вдовина трепетать и наполнять грудь невероятным воодушевлением, не сравнимым ни с чем.

– А спой мне ещё, Гришенька… – с улыбкой попросил молодой каретник, распалившись от собственных чувств и душевных переживаний.

Он уже лежал на спине, вытянув руки за головой.

– Унять твою печаль? – переспрашивал Григорий, заранее зная ответ, поэтому тут же продолжил, – Как бы эта голубица у голубя жила

Если б эта красна девица за мною пожила!

Если б эта красна девица за мною пожила!..

Вскоре оба утомились, и голоса их стали стихать. Песня растаяла в ночной тиши, лишь издалека отдавшись эхом неподалёку.

– Если б эта красна девица за мною пожила… – допевал себе под нос Аксёнов в полудрёме, а потом перешёл на шёпот, – Федь…

– Да?.. – тоже уже сонно, но как всегда охотно отозвался Вдовин.

– Помнишь, я приглашал тебя на бал в нашу школу?

– Ну, помню, – наивно кивнул молодой каретник, не понимая к чему ведёт товарищ.

– Поехали со мной туда, Федь, – продолжал шептать Григорий, ближе придвигаясь к другу.

Вокруг шелестела трава, и даже сверчки молчали.

– Поехали, Феденька, – продолжал ласково уговаривать его Гриша, гладя по рукам, – устроишься там, при нашей школе. Руки твои работящие, всегда такие нужны.

Фёдор слегка улыбнулся и опустил глаза.

– Да и мне не долго в дворянах ходить осталось, знаешь, Федь, – продолжал всё с той же мягкой интонацией Аксёнов, но эти его слова друга уже настораживали, – отец от меня отрёкся, рано или поздно новость дойдёт до Москвы, а там уж и мне никакой службы. Зато подле тебя смогу быть и не привлекать этим внимания.

Юноша произносил это так спокойно, с таким принятием и смирением, что только у бедного каретника сжималось сердце:

– Гришенька, милый, да ты что? Словами кровь не пресечёшь, разве можно так?

– Увы, – вздохнул Григорий, – но я уже и не боюсь этого.

– Если это всё же с тобой случится, – Фёдор обхватил тёплой ладонью чужое плечо, – ты знай, что тебя я не брошу никогда. И в горе, и в радости… Со всем справимся. Только обещай мне быть вместе…

– Обещаю, Феденька, – кивал Гриша, устремляя на каретника свой уставший, но пылкий чувственный взгляд, – не смогу иначе.

– Пока смерть не разлучит нас?..

– Пока смерть не разлучит нас, конечно.

Глава 33

Григорий пробудился от яркого солнца, встающего над лесом. Несмотря на то, что это был только рассвет, лучи уже согревали всё живое на земле, заставляя проснуться.

– Гляди, Федя, рассвет… – зашептал Аксёнов, садясь на траве и устремляя взгляд на горизонт.