Дарья Вакорина – Гришенька (страница 31)

Вдовин слегка улыбнулся, чтобы его не застали смущённым, а потом уселся рядом, поправив палкой до этого последнюю горящую ветку:

– Гриша… – шёпотом начал он, на всякий случай оглядываясь.

Аксёнов понял намерение друга и придвинулся ближе сам, склоняясь к молодому каретнику головой.

– А тебе… правда не жаль всего того времени, что ты… – впервые так оробев, бормотал Фёдор, осмелившись поднять глаза только на последних словах, – провёл со мной?..

Григорий широко улыбнулся и первым заключил дорогого друга в объятья:

– Ну что ты говоришь такое, дурашка, – беззлобно усмехнулся он и потрепал товарища по волосам, – как же об этом только можно жалеть? Те дни и ночи, что мы проводили с тобой под звёздным небом… Ах, Феденька, сердце радуется, когда вспоминаешь…

Гриша приложил ладонь к своей груди и только шире улыбнулся:

– Не забуду никогда, Федь…

– И я не забуду, – украдкой добавил Вдовин, тоже прикладываю руку к своей груди, чтобы унять в ней чрезмерно колотящееся сердце.

На своё счастье Смирнов, воротившийся от лошади, сией картины не застал. Федя с Гришей сидели чуть порознь и загадочно молчали. Мишель снова чувствовал себя пропустившим весь контекст дураком, и это вновь возникающее ощущение не давало ему покоя.

Поэтому как только Аксёнов принялся дремать немного в стороне, то Миша потихоньку завёл разговор с неочевидным “соперником”.

– А ты сватанный? А, Федь? – с совершенно мальчишеской издёвкой проговорил Смирнов, подперев голову рукой.

– Тебе по что надобно знать? – сохраняя спокойствие, ровным голосом отозвался молодой каретник, даже не взглянув на собеседника, будучи больше увлечённым перебиранием между пальцами различными стеблями.

– Да так, – пожал плечами Мишель, – коли нет, так можем и засватать.

– Зачем это тебе?

Но Миша продолжал так, будто и не слышал:

– Поедем-ка значит к нам в юнкерскую школу на приём осенний, будет бал, будут красавицы-девицы…

Вдовин с усмешкой качал головой. Затем он взглянул на своего спящего товарища и вставил:

– Не надо мне такого добра. Авось сватанный я.

– Да неужто?

– Тебе не проверить.

Юнкер слегка вздохнул от мимолётной растерянности, но потом тут же собрался с мыслями:

– И Гриша будет рад наконец Марусю свою увидеть, – закончил Смирнов и с любопытством уставился на каретника.

– Что за Маруся? – поддался речам юнкера тот, – из крестьян что ли?

– Как знать, как знать, – качал головой Миша, хитро улыбаясь.

По нему было понятно, что ответа явно ждать не стоит.

– Брешет он, я Грише верю, – говорил себе под нос Фёдор, оставшись один, – если он мне не рассказывал, значит напраслина всё это.

С утра Мишель был невероятно доволен собой, о чём говорила и его задорная улыбка, не сходившая с его лица даже когда все трое вновь были в седле.

Фёдор снова поменялся с Аксёновым и сегодня сидел позади, а Гриша правил конём, иногда украдкой поправляя свежий венок из полевых фиалок на своей голове.

Смирнов, конечно же, догадывался о его происхождении, но был более уверен в себе после вчерашнего разговора с каретником. К слову сказать, Григорий и сам боле не стыдился, не смущался цветов в своих волосах, а наоборот, держался весьма статно, будучи сосредоточенным на дороге.

– Ба-а-арин! – послышалось позади.

Ехали молодые люди небыстро, поэтому всё расслышал точно, но никто не мог понять кто и кого зовёт. Все в итоге обернулась на повторное “барин”, и только Григорий признал в бегущем по дороге, уставшим крестьянине Антипа, что с младенчества служил у отца в конюшне. Суровый нравом был этот Антип, юноша это помнил. Именно этот Антипка надувал в деревенском пруду лягушек так, чтобы они лопались, а потом громко с этого смеялся и приводил своим весельем в ужас всех подрастающих крестьянок, почему-то всё ещё водивших с ним знакомство, и маленького Гришу в том числе.

Аксёнов, останавливая коня, невольно сдвинул брови: приготовился критически слушать так дозывавшегося его холопа.

– Григорий Фёдорович… – запыхаясь, старался что-то произнести Антип, хватаясь руками за седло гнедого жеребца, – Григорий Фёдорович, плохо…

– Что плохо, Антип? – строго спрашивал его юнкер, невольно даже понизив голос.

Остальные попутчики только с недоумением наблюдали.

– На сносях… Прасковья Матфеевна… барин убить задумал… – тараторил крестьянин старательно окрашивая слова.

Фёдор переглянулся со Смирновым: обоим показалось дело подозрительным. Но Григорий, заслышав только заветное имя старой подруги тотчас повернул коня, в спешке выпалив:

– Куда?

– Да на пустырь её везут, где Троицева церковь-то была.

Аксёнов бросил волнительный взгляд на товарищей, Вдовин ответно кивнул ему, мол “мы последует за тобой”, тогда Гриша пришпорил коня и рванул к указанному месту, свято веруя в то, что друзья неотступно следуют за ним. Ну, а те, собственно, даже не сговариваясь, так и сделали.

Глава 29

Внезапно Вдовин осознал, что потерял дорогого друга из виду, а позже в этом же признался и Мишель.

– Вот же чёрт! – выругался Смирнов, крутя во все стороны головой, – куда?..

– Куда ведёт эта дорога? – торопливо спросил Вдовин, не сильно отвлекаясь от роя собственных тревожных мыслей.

– В имение к ним, но… – туго соображал Мишель, преодолевая свою ненависть к собеседнику.

– Но?

– На такой дороге его бы видно было.

– А эта тропинка что? – допрашивал юнкера молодой каретник, сверну за подозрительными следами с дороги.

– На пустырь ведёт, – пожимал плечами Миша, – руины там какие-то были, помню. В детстве с Гришей игрались.

– Так может…

– А верно, как тот холоп так и сказал… Едем!

А тем временем Гриша мчался, под собой коня не чуя. Он не позволит отцу принести боль хоть ещё кому-то на этой земле. Обострённое чувство справедливости смиряло страх, полностью исступляя его праведным гневом. Аксёнов свернул с широкой дороги к лесу, на тропку, ведущую к тому самому пустырю.

Приехав на место, юноша, к своему же удивлению, вовсе не обнаружил толпы. Григорий спрыгнул с коня и стал искать среди старых развалины хотя бы подругу детства. И правда, на фрагмент уцелевшего от паперти фундамента сидела Прасковья, склонив голову вниз, и горько плакала. Коса её была растрёпана, лента вырвана, а рубаха и сарафан не сильно скрывали пятен грязи. Только завидев её, Гриша бросился к крестьянке:

– Прасковья, Прасковья! – воскликнул он, садясь на корточки перед ней и стараясь взять за руки, – чего ты рыдаешь так?.. очеревела от отца, так ведь?.. Он угрожает тебе?

Девушка, как только подняла на молодого барина глаза, только сильнее испугалась и запричитала:

– Уходи, Гриша! Уходите, Григорий Фёдорович!

Она вскочила на ноги, стараясь убежать, но Аксёнов всё останавливал её, осторожно хватая за запястья. Крестьянка постоянно оглядывалась и повторяла только: “Уходите! Уходите немедленно!”

– Я в беде тебя не брошу, Прасковья, ты что! – возражаю юноша.

Тогда Прасковья перестала уворачиваться и сама взглянула на Григория:

– Слушай как есть, Гриша, а потом убегай, – девушка то и дело поджимала губы, фразы явно не давались ей легко, но она продолжала, – не на сносях я, отец Ваш не имел со мной дела. А теперь…

Она не успела договорить, как Аксёнов и сам увидел высоченного сутулого Ефима, семимильными шагами приближающегося к ним двоим.Того самого, отцовского верного пса, который ради своих холопских привилегий да пару серебряных сделает что угодно. Юнкер знал это всегда, и это пугало ещё больше. Следом за ним показался и Антип, наконец добравшийся до места. Он тоже выглядел враждебно и приближался к паре наравне с Ефимом. И тут Аксёнов вспомнил, что именно у этого, с детства жестокого деревенского мужика, фамилия Сивцев…

– Ничего, Прасковья, – выдал Гриша, прижимая девушку к себе и готовясь защищать и защищаться, – справимся.

Крестьянка невольно вздрогнула и сперва рефлекторно отшатнулась от молодого барина. Юнкер, распознав наконец синяки и к чему весь потрёпанный вид, только успел спросить:

– Кто?..