Дарья Вакорина – Гришенька (страница 28)

– Сидор… он… – немного замялся Григорий, стараясь ниже опустить голову.

Правда, Вдовин и так всё понял.

– Да… Прости… – шептал Аксёнов, – я сам узнал об этом только сегодня утром.

На самом деле кое о чём юноша умолчал: он выхаживал Федю уже несколько дней и поддерживал жизнь в этой почтовой станции. Вдовина лихорадило, он практически не приходил в себя, поэтому весть о почившем у Григория явно отошла на второй план, но теперь… Это удушающее чувство потери вновь поступало к горлу.

– Да что же ты вечно извиняешься, Гришенька-а!.. – взвыл Фёдор, вложив в свой возглас всю горечь утраты.

Так или иначе Сидор всё же не был последним человеком в его жизни. Станционный смотритель его принял, делился кровом и едой, мало-помалу учил мудрости житейской…

Друзья в едином порыве слились в объятьях. Один прижимал другого к себе всё сильнее, пальцами впиваясь кто в чужие плечи, кто в бока. Было обоюдно больно, но крепкие эти объятья исцеляли. Также оба бесшумно плакали. Каждый о своём. И грусть их была понятна обоим.

– Яхонтовый ты мой… – шептал после Гриша, гладя чужую спину, – не видел ещё, как плачешь ты… спасибо, что открылся мне…

Федя сидел напротив друга, крепко сжав правую его ладонь. Затем он пригляделся и стал шёпотом спрашивать, ибо голос весь истратил на тот полный горечи крик:

– Гришенька, а лента твоя где же? – Вдовин перевёл взгляд ниже и ахнул, – а крестик нательный где? Как сейчас помню, что серебряный был!

– Какой такой крестик, Федя… – пробормотал Аксёнов, свободной рукой запахивая слегка расстёгнутый для удобства ворот рубашки.

– Гриша… – покачал головой Фёдор, хватая его вторую руку.

– Зато ты жив здоров, Феденька, – слабо оправдывался Григорий, стараясь спрятать глаза от чужого обжигающего взгляда, – и лошадка твоя на месте.

– Да лучше бы ты лошадь продал, Гриша! Чем с себя что-то снял! – тряс чужими руками в своих молодой каретник, – чего же ты так…

– Люблю просто, Феденька. Не мог в беде тебя оставить. Душа моя была бы неспокойна.

Вдовин не нашёл что ответить. Он кивнул и замолчал.

– Ты отдыхай больше, – добавил Аксёнов отходя обратно к столу, – и поесть тебе надобно.

– Поешь-поешь, – кивал Григорий подавая другу миску с супом – добрые люди щи сегодня принесли.

– И благую весть о почившем Сидоре – вздохнул Фёдор, нехотя принимая еду.

– Ешь, Федь, – погладил его по плечу Аксёнов, – потом отпаивать тебя буду.

– Чем же? – действительно заинтересовался Вдовин.

– Ну явно не медовухой, – усмехнулся юноша.

Он оставил выздоравливающего товарища сидеть на улице у костра, а сам зашёл за лекарствами в домик.

Федя остался сидеть, укрытый заранее тем самым лоскутным одеялом, что согревало их тогда по пути к материнской могиле. В костре потрескивали ветки, а языки пламени тут же распадались в ночной мгле, стоило им только слегка превзойти высотой своих собратьев. Сверчков было практически неслышно, а душа молодого каретник наконец-то к вечеру обрела покой. Хворь действительно практически отступила, такова была Гришина заслуга, поэтому к концу дня напоминал о былом состоянии только слабый кашель, изредка вырывающийся у парня из груди.

Но странный шорох, раздавшийся позади, заставил Вдовина насторожиться. Поворачиваться на звук он пока не рисковал, но слышал отчётливые шаги.

Когда кто-то задышал ему в затылок, молодой каретник резко повернулся.

– Так это ты…– с плохо скрываемой злобой процедил сквозь зубы молодой человек примерно того же что и сам Фёдор возраста.

Незнакомец выглядел взвинченным Он вынул из ножен шпагу, и Вдовин вскочил на ноги.

– Ты… Мужичье! – вскричал незнакомец и направил оружие прямо на Фёдора, – и что он в тебе только отыскал?!

Чтобы не быть наколотым на рапиру, как на шампур, молодой каретник инстинктивно отпрянул. Противник сделал шаг ближе к костру, и озлобленное лицо его осветилось от пламени.

Федя узнал его. Именно этот человек оставлял ему починить бричку, именно благодаря ему он встретил Гришу. Молодой каретник хотел бы обнять его да назвать дорогим гостем, но, очевидно сам “гость” не был на это настроен.

Фёдор обедал к сарай и схватил кочергу. По ней и прилетел первый удар. Мишель, ослеплённый собственным гневом, раз махинации шпагой совершенно бесстрашно, ведь ему казалось, что дело его правое.

Стоит сказать, что и Вдовин не собирался сдаваться. Ржаной кочергой он не только отмахивался от противника, но и успевал оставлять ему на коже синяки, о чём снаружи свидетельствовали ржавые пятна на одежде Смирнова.

Аксёнов, когда увидел сие действо, сначала даже не поверил сам себе, что не спит:

– Федя? Миша?..

Но лязг металла друг об дружку и то и дело вспыхивающие от этого искры убеж алиюношу в том, что всё происходит на самом деле.

Он успел только оставить на крыльце приготовленный отвар из трав и затем ринулся к дерущимся.

– Нет! Миша! Прекрати! – закричал он и тотчас встал перед его шпагой, закрывая собой Фёдора, – Не смей! Ополоумел что ли?!

Наконец он оттолкнул обоих друг от друга:

– Брось рапиру, Миша! И ты, Федюша, кочергу то брось… Вы чего учудили-то?

– Да по что ты с этим подлецом связался, Гриша?! – вновь вспылил Мишель, показывая на каретника, – ты глянь, он без роду, без племени.

Григорий набрал в грудь побольше воздуха, чтобы возразить, но перед этим взглянул на Федю. Тот стыдливо поступил в пол взгляд. А Смирнов всё не унимался:

– Небось он сам-то и выкрал тебя, чтоб записки мне такие оставлять!

И парень полез за запиской в карман.

– Ты сам себя слышишь? – в Аксёнове теперь тоже назревал гнев, пока он цедил сквозь зубы, – что за околесицу ты несёшь?! На всех уже готов ярлыки свои навешать!

Смирнов развернул несчастное письмо, но Григорий даже не пожелал взглянуть, сразу добавляя:

– Да я это написал! Я!

Гриша завёл руку назад, но ухватил ей лишь воздух, поэтому тут же обернулся.

Вдовина нигде не было.

– Федь!.. – прокричал в темноту Аксёнов, а потом ринулся на его поиски.

Глава 26

На Мишу уже было всё равно. “Он показал себя сегодня во всей красе”, – думалось Григорию, пока он оббегал всю почтовую станцию. На улице дорогого друга нигде не было, в домике тоже.

Гриша приоткрыл скрипучую дверь сарая, щуря глаза в полной темноте. Но шорох и сена в углу подсказывали, что направление юноша выбрал правильное.

– Федь… – тихо начал Аксёнов, осторожно шагая на ощупь вперёд.

Как в темноте обостряются другие органы чувств, так и Григорий отчётливо слышал чужое дыхание где-то немного впереди, но Вдовин ему не отзывался. Внезапно юноша споткнулся о какую-то запчать быть может, а после угодил в сено, успеваю воткнуться в него локтями прежде, чем уткнуться лицом. Но это совершенно его не обескуражило, ведь дыхание было где-то совсем рядом.

– Федюша… – выпалил Гриша и коснулся руками в сено наугад.

Аксёнов попал прямо в цель – ухватился за чужую руку. Тогда его уже было не остановить. По руке юноша стал догадываться о расположении других частей тела, поэтому вскоре уже прикасался к чужим щекам.

– Не слушай его, Феденька, прошу, не слушай, – лепетал Григорий, пытаясь прикосновениями понять не бросает ли его “пациента” в жар, – не поранил он тебя?

– Не в этом совершенно дело, Гришенька… – отозвался наконец Федя.

– Знаю… – тихо произнёс тот, – но я не разделяю его мыслей. Абсолютно.

– Но ты ведь друг ему.

– И тебе я друг, Феденька! Нет ли?

– Но он прав, я тебе… вам двоим не ровня.

– Ты что такое говоришь, окаянный… – зашептал Аксёнов, качая головой, – не смей…

Гриша уже сам готов был заплакать от досады, что сложилась такая ситуация, но ещё сдерживался.