Дарья Вакорина – Гришенька (страница 22)

– Не надо-не надо, – судорожно замахал рукой старичок, выходя на паперть, – я не в сане. Я тут так. Просто.

– Просто? – переспросил Аксёнов.

– Присматриваю за храмом на старости лет, а меня за это кормят тут, – пояснил пожилой мужчина.

Голос у него было скрипучий, но по-отечески добрый. Иногда гласные срывались с голоса на поток воздуха, но речь этого человека Аксёнов понимал.

Федя же стоял в это время позади своего друга, соединив руки за спиной, задрав голову к небу и немного покачиваясь туловищем из стороны в сторону. Выглядело это так, будто малого ребёнка не с кем было оставить, поэтому сейчас он дожидается пока мать, взявшая его с собой, покончит со своими делами.

– В притвор пустить не могу, – тряс головой старичок, – с утра литургия будет, мне вас выгонять будет некогда.

– Ну сослужи службу нам во имя Господа, – спокойным и сдержанным тоном просил Григорий.

У него всегда это получалось ловко. Разговоры он вёл статно, не позволял себе опускаться наколенные умоления или же наоборот доминирующие угрозы. У юноши было врождённое чувство такта, позволяющее ему вести диалог деликатно и тактично.

– Ладно, – махнул рукой смотритель, – уговорил. В пристройку вас пущу. Вон там сбоку видишь деревянную? А коли видишь, так ступай туда. Ежели найдёшь где там схорониться, то воля твоя – оставайся.

– Спаси тебя Бог, дедушка, – улыбнулся ему Аксёнов и отошёл к товарищу.

– Погоди, – прищурился пожилой мужчина, – а это с тобой кто?

– Это? – юноша взглянул на товарища, – друг мой сердечный. Пусти и его во славу Божию.

– Бог с вами, – снова согласился старичок, – идите-идите.

С этими словами и кряхтением старик снова спрятался за деревянными дверьми.

– Ай да Гриша! – улыбнулся Вдовин, похлопывая друга по плечу.

Юноша на это только смущённо пожал плечами и открыл дверь пристройки. Лошадь они привязали у забора, где был бурьян, поэтому волноваться о ней моему читатели не стоит.

Внутри деревянного строения не было слишком много места, а по свежему срубу можно было понять, что построено оно недавно, вероятно, поэтому и не так завалено всякой утварью. Тут пока что только в углу ютились две метелки с граблями, у входа вёдра без ручек разинули свои рты, а чуть поодаль было свалено в одну кучу сено.

Гриша зашёл первым и сперва потрогал сено, а потом уже к нему присоединился Вдовин, плюхнувшийся на подсушенную траву сразу.

– Боже, Гришенька, какой же ты выдумщик! – хвалил он товарища, закладывая себе руки за голову.

– Язык до Киева доведёт, – отвечал на это юноша, пристраиваясь рядом.

После оба недолго посидели в тишине, будто осмысливая всё то, что произошло, поэтому также одновременно у обоих возникло чувство нависшего над их головами неразрешённого вопроса.

– А что же ты сам не сбежал, Гриш? Привязан ты не был, ловко сам в окно полез… – начал первым Фёдор.

– А ты как в оконце то ко мне забрался, коли высоты страшишься? – парировал тот.

И вновь повисла тишина.

Григорий понимал, что от ответа он не уйдёт, да и не хочет этого, поэтому сперва пожал плечами, а после опустил голову, задумавшись.

– Наверное я… – уже тише продолжил он, – наверное…

Было слышно, что ему тяжело говорить, поэтому Федя взял его за руку, продолжая сочувственно смотреть в глаза.

– Я правда в тот миг поверил, что одинок… – наконец справился Гриша, – что я всеми отвержен, поэтому… и смысла не было бы мне сбегать. Зачем? Для кого? Я правда поверил, что стал боле никому не нужен. Подвёл всех…

Юноша поджал губы, от странного волнения прерывисто вздыхая.

– Я не покину тебя, Гришенька, не покину никогда, – качал головой Фёдор, – не смогу просто.

– Не сможешь?.. Отчего же?

– Сила неведомая меня к тебе тянет. Не могу я без тебя. Эта сила и застелила мне глаза, когда наверх к тебе карабкался.

– Ох, и натерпелся же ты из-за меня, Феденька! – неожиданно громко в сердцах выпалил Аксёнов.

Он обхватил чужое лицо руками, вглядываясь в него, и продолжил лепетать:

– Небось скакал за мной без сна, без отдыха… Федюша… мне так жаль, боже… так жаль… зачем ты истязал себя?

– Гриш… – совершенно ласково улыбнулся ему Вдовин, – а мне зачем жизнь без тебя, а?

– Федя…

Глава 21

"И прости мне прегрешения мои…

Вольная и невольная…

Яже словом, яже делом, яже веденьем и неведеньем…

Исподоби меня неосужденно пречиститися пречистых Твоих Таинств, Господи, во оставление грехов моих и жизнь вечную…"

Сон Григорьев был крайне чуток, поэтому, когда клирос в храме стройно запел "аминь", юноша точно понял, что не спит. Он сел на примятой соломе и ещё недолго слушал ход утренней литургии прямо за стеной.

"Да не в суд или во осуждение будет мне причащение Святых Твоих Тайн, Господи…"

Аксёнов слишком явно себе представлял, как кровь Христова вливается сейчас в чьи-то уста под благостные молитвы и с таким же благом разливается по телу. Но потом он подумал о друге…

"Не ел всё это время небось ни крошки", – сожалел про себя Гриша, ведя рукой по сену до чужой ладони. Несмотря на то, что Фёдор и вчера был как всегда радушен и улыбался, юноша всё-таки заметил его усталый взгляд, совершенно утомившийся от долгой и волнительной поездки, от отсутствия должной еды. Совестно стало Григорию. Он сдержал тяжёлый вздох, а потом хотел встать, чтобы добыть хоть какое-то пропитание для своего спасителя, но под очередное протяжное "аминь"Федя распахнул глаза.

Взглядом сразу же он стал смотреть на месте ли его спутник, а потом тотчас улыбнулся, встретив обращённые на него зелёные глаза.

"Мир всем! И духови твоему!"– прозвучало на литургии прежде, чем Вдовин успел хоть что-то сказать.

– Гриша, – обратился он к нему после.

Юноша ему кивнул, давая понять, что внимательно слушает. Молодой каретник чуть расстегнул ворот рубахи, просунул туда руку, а потом достал чёрную ленту:

– Твоё, Гриша.

Аксёнов смутился, но ленту из чужой руки взял.

– Сберёг?.. – тихо уточнил он, хотя совершенно было незачем.

– Носил у сердца, – подтвердил Фёдор.

Увидев, что друг немного растерялся, Вдовин сел и указал на каштановые пряди:

– Давай подсоблю. Позволишь?

– Позволю, – с придыханием ответил Гриша, опуская от стеснения глаза.

Тогда молодой каретник пересел, чтобы подобраться к волосам, а сам юноша только слегка повернул голову. Натруженные пальцы проникли в чужое естество, в каштановые шёлковые пряди, и бережно, с какой-то особой любовью, стали собирать их воедино. Также мелодично вплелась сюда и лента, теперь снова державшая волосы подальше от лица их обладателя.

– Как ты спал, Гриш? – между делом интересовался Вдовин.

– Хорошо, Феденька. Так уж хорошо, что и боль почти ушла.

– От ран? Он ведь истязал тебя…

– Душевная, Феденька, – покачал головой юноша, – она сильнее.

– Теперь совсем не болит? – с надеждой в голосе продолжал молодой каретник.

– Практически, – кивнул Аксёнов.

– Матушка?.. – совсем тихо произнёс Вдовин.