Дарья Вакорина – Гришенька (страница 19)

Юноша глубоко вздохнул и вновь взглянул на друга. Гриша спокойно кивнул Феде, и тот без слов его понял. Научить, так научить. Также безмолвно они стали приближаться друг к другу. Кончиком носа Аксёнов чувствовал теперь чужое дыхание, но оно не смогло его остановить.

В одно мгновенье губы их сомкнулись, и Григория в тот же миг будто окатило кипятком. Он отпрянул от друга, широко раскрыв глаза. Щёки его зарделись, всё тело сделалось ватным и повалилось в траву.

– Прошу теперь, оставь меня… – сумел с хрипом от застывшего в горле голоса промолвить Аксёнов, закрывая руками лицо, – бога ради, оставь…

– Прости меня… – отчаянно выпалил Фёдор, чувствуя, что совершил чудовищную ошибку, и поспешил уйти.

Глава 18

До глубокой ночи не спали оба. И Вдовин тоже. Он сидел внутри повозки, под навесом, на одной из лавок. Молодой человек, посреди тяжёлых дум, обратил внимание на воткнутый меж досок подсыхающий ландыш. Фёдор сорвал стебелёк и бережно потрогал белые бутончики, сохранившие всё такую же мягкость и шелковистость.

И всё-таки время уже близилось к рассвету, а от Гриши совершенно не было ни шороха. Это даже как-то настораживало. Молодой каретник уже хотел было выйти да проверить друга, но вдруг столь ожидаемый шорох послышался даже слишком отчётливо. Зашуршала трава, что-то будто бы билось об землю.

– Гриша?.. – заволновался Вдовин и вылез из телеги.

Он поспешил к месту, где видел товарища последний раз и вновь раздвинул высокую траву руками:

– Гриша?!

Примятая трава была пуста. И только ночной ветер безмолвно бегал, как и где ему вздумается. Тишина без признаков жизни. Но не мог же юноша куда-то уйти? Не мог же оставить друга одного? Не мог же, правда?..

Федя прильнул к земле и с ужасом обнаружил вырванные с корнем копны травы и следы от других, незнакомых сапог. Случайно нащупал он и чёрную ленту , которой всегда у Григория были подвязаны волосы. Тревога закралась в сердце молодого человека. Пальцы стали подрагивать, будто лента была столь же тяжела, сколь и прожигала своим невидимым огнём чужую ладонь.

Тут же с дороги послышался поспешный топот копыт и увесистые, обитые железом колёса. Фёдор поднял глаза и прищурился: тёмная карета стремительно уезжала вдоль по дороге.

– Стой! – вскрикнул Вдовин и вскочил на оцепеневшие на мгновение до этого ноги.

Он, позабыв про ватные ноги, запрыгнул на козлы и пришпорил коня, намереваясь догнать карету. Сомнений не было, Гриша был где-то там, в чёрной карете, что намеревалась вот-вот скрыться за горизонтом.

«Отец выследил! – пронеслось у молодого каретника в голове, – не уберёг его!»

Кучер той загадочной кареты заметил за собой «хвост» не сразу, поэтому верст через две ехал уже чуть ли не в прогулочном темпе. Да и Фёдор пока не понимал с чем имеет дело, поэтому выдерживал безопасную дистанцию, неизменно преследую карету. Хотелось рвануть к ней прямо сейчас, разнести её в щепки, но… опасноидействовать необдуманно. И юноша всегда знал это.

К утру та остановилась ненадолго на почтовой станции, которую раньше молодой человек не знал. Но это не испугало его остановиться в тайне там же и быстро, пока ещё один человек, сидевший до этого, оказывается, на козлах вместе с кучером, оставил подчинённого охранять «колесницу» и удалился трапезничать, выпрячь лошадь из своей повозки и, переговорив со смотрителем, отправить её после на свою родную станцию, уплатив по знакомству того с Сидором лишь символическую сумму. Хотя для молодого человека, не располагающего хоть сколько-нибудь значительным достатком, эти деньги тоже что-то да значили. Но сейчас не это было главным.

Сидя неподалёку на сене и притворяясь работником, молодой человек внимательно рассматривал карету, то и дело взмахивая ресницами и цепляясь за неё взглядом.

Карета оказалось почтовой. Настоящая тюрьма. Полностью чёрная, имеющая лишь маленькую дверцу, чтобы один человек мог войти и взять письма, и толстые прутья от решётки на ней.

Как бы сердце не рвалось, подходить сейчас к этой почтовой колеснице было нецелесообразно. Погубил бы и себя, и Гришу: можно было запросто выдать себя кучеру, который исподлобья поглядывал на весь скромный каретный двор. И именно поэтому Фёдору приходилось изредка прятать глаза. Здоровенный детина был этот кучер. Судя по нему, можно было предположить, что со Вдовиным он был примерно одного возраста, но этот исполинский рост и большие могучие руки, в которых поводья смотрелись просто смешными тонкими поломанными прутиками, так или иначе заставляли мурашки пробежать по спине при одной только мысли о том, как эдакий детина не даст даже приблизиться к карете.

Гриша очнулся в сене. Сильно пульсировала и болела голова, вокруг было темно, а сам юноша будто грубо раскачивался от какой-то неведомой силы. Снаружи, в разгар дня, солнце нещадно палило своими лучами по чёрной краске кареты и создавал внутри такую духоту и спёртость воздуха, что вместе с остальными факторами в совокупности вызывали приступ тошноты.

Перед глазами у Аксёнова ещё немного плыло, но тем не менее он смог сообразить, что находиться внутри чего-то, что везёт его куда-то. Как можно заметить, в этом уравнении всё ещё было слишком много неизвестных, пока молодой человек не стал прислушиваться к тому, что происходит снаружи:

– Я тебе не за то плачу, чтобы ты здесь языком чесал! А за то, чтоб гнал да побыстрее!

И юноша с ужасом узнал этот голос…

Тем временем Федя продолжал преследовать злополучную карету. Беспокойство за друга порой доводило его до того, что немели руки, намертво сжавшие узду, но в седле Вдовин продолжал держаться крепко. Неведомое чувство торопило его вперёд, изгоняло всякую усталость в изнуряющий зной и порой обостряло зрение.

Минуя так ещё несколько станций, ещё несколько дней, почти сложившихся в неделю, вся эта «процессия» возвратилась в Москву. Правда, кто возвратился, а кто был в первый раз.

Вдовин был ошеломлён шумом большого города: все куда-то идут, едут, спешат. Там уличные торговцы кричат о своем товаре, а здесь уже происходит драка каких-то оборванцев, вероятно приехавших на заработки, но не поделивших что-то между собой. А вокруг столько домов… столько улиц…

Так Фёдор вскоре осознал, что потерял из виду проклятую колесницу. От досады он чуть не наехал на кого-то, кто, судя по внешнему облику, имел довольно высокое происхождение и вышел на улицу совершенно на пару секунд.

– Ах ты, поганец! – вскрикнул он и хлестнул наотмашь лошадь юноши чем было, тростью, – понаехали, а теперь и глядеть под ноги перестали!

Конь под юношей взбрыкнул, норовившись снова затоптать то ли аристократа, то ли высокого чиновника так, что Вдовин практически не справлялся с управлением.

А тот человек продолжал лупить своей тростью бедную скотину и также громко, быстро растеряв таким образом всю свою дворянскую стать, стал звать служилых людей.

Вставшую на дыбы лошадь молодому каретнику всё же удалось укротить, и он тут же свернул в ближайший переулок, чтобы скрыться.

Вскоре он уже ехал меж посадских домов. Здесь улицы были не мощёными в отличие от тех улиц, где Вдовин побывал только что, поэтому уже перестал быть слышен стук копыт собственной лошадки. Вот только где ж теперь искать Гришу?

Фёдор от волнения становилось всё тяжелее задаваться этим вопросом. То и дело он вертел головой, но вокруг только дома, дома, дома…

Вечерело. Люди уже попрятались по домам, покинув свои завалинки и бурное обсуждение личной жизни соседями соседей. Поспрашивать про его отца? Вдруг кто знает, где он живёт! А что сам юноша знает о нём?..

Конь уже давно устал и почти начал пускать пену изо рта, поэтому Вдовин у пришлось слезть на землю и слоняться по темнеющему городу пешком, держа животинку за поводья. Усталость сказывалась и на молодом каретнике. Из-за нескольких бессонных ночей глаза сами слипались от усталости так, что идти было просто невозможно. Но и остановиться негде.

Проскитался Фёдор до самого рассвета, а потом уже, ввиду отсутствия каких-либо сил, свалился ото сна за чьим-то срубленным сараем.

Аксёнова выволокли из кареты ночью и заперли его, еле пришедшего в себя, в душной комнатушке под самой крышей. Вероятно, обычно тут жил кто-то из слуг. Юноша, бесцеремонно брошенный на пол, сначала распластался на нём, а потом нашёл в себе силы подползти к окну. Рукой Григорий толкнул створку и та поддалась, открывшись наружу.

Хоть окно и не было большим, разглядеть из него удавалось много что. Юнкер увидел сад, дальше забор и наконец улица. По каменной выкладке ей точно предназначалось быть людной. Но сейчас, ночью, на ней не было ни души.

Григорий оглянулся: ни души и вокруг. За дверью – тишина.

«Неужели… этим всё кончено?.. – думал юноша, объятый волнением, – я всех оставил… И Федюшу, и Мишу… Они не захотят меня знать после этого…»

На эти мысли юноша отвлёкся. Он вдруг почувствовал себя таким ничтожным, таким поганым человеком, что… лишь готовился принять, что снова остался один. И что никто не то, что не захочет прийти к нему на помощь, никто не должен теперь этого делать, ведь Аксёнов предал дружбу. Теперь хотелось даже разрыдаться… Жгучая горечь подступала к горлу и сдавливала его. Голова вмиг сделалась горячей, будто каждый волос на мгновение встал раскалённым впивающимся в скальп гвоздём, а дыхание спёрло. Юноша хотел сглотнуть, но не получалось.