Дарья Вакорина – Гришенька (страница 17)

– Вкусно хоть? – однобоко улыбнулся молодой каретник.

– Забавно, – отозвался юноша.

– Так, а чем же раньше я пах? – даже поинтересовался Вдовин, подкладывая под голову руку, – небось костром, гарью и конями.

– Раньше пах сеном и цветами, – продолжал между тем Аксёнов, – будто весь извалялся в них.

– Тебе не нравилось?

– Нравилось.

– Тогда придётся изваляться в них вновь.

Глава 16

– Федя! Федя! Дождь! – с громким шёпотом расталкивал товарища юнкер, проснувшийся ещё от первых капель.

Молодой каретник не сразу понял в чём же дело, поэтому и глаза открыл неспешно.

– Феденька, подвинься сюда, под навес, – тем временем продолжал Аксёнов.

– А что такое?.. – наконец промямлил Фёдор, приподнимая с досок голову.

– Дождь, Федь. Аль не чуешь?

– Дождь? – с тенью радости в голосе переспросил Вдовин, а потом и вовсе прогнулся через бортик, подставляя лицо под мелко семенящие капли, – ай, да здравствуй июль!

Молодой каретник только расставил руки в стороны, как Аксёнов тут же изловчился поймать одну из них и потянуть друга к себе:

– Простудишься ещё, Федюш.

– Так дождь грибной! – вдохновлённо уверял его Федя.

– Ты думаешь у тебя от него что-то вырастет? – бесхитростно усмехнулся Гриша и качнул головой.

Вскоре Вдовин и сам засмеялся, мотнув своими намокшими кудрями:

– И то верно.

Григорий стёр с щеки пару попавших на него капель и продвинулся вглубь повозки, чтобы освободить другу побольше места. Федя жался к нему. Молодые люди сидели друг напротив друга и касались плечами каждый чужих согнутых колен. По навесу барабанил дождик, а внутри телеги стояла умиротворённая тишина.

– Как же ты так не почуял-то? – причитал Аксёнов, вновь качая головой, – рубаха вон промокнуть успела.

– Не страшно, – отмахивался с дружеской улыбкой молодой каретник.

– Нет, снимай, – настоял Гриша и сам принялся за чужие пуговицы.

Тут уж Вдовин оторопел. Вгоняться в краску он не привык, поэтому держался довольно стойко, но со стороны это выглядело лишь так, будто молодой человек просто замер с сосредоточенным где-то на чужом плече взглядом.

– Ты чего, Федь? – панибратски окликнул его Григорий, уже раскладывая мокрую ткань на лавке, – крепко задумался?

– Что-то вроде того, – неловко улыбнулся Фёдор, начиная потирать себе предплечье.

От контакта кожи с холодным воздухом, по рукам и спине побежали мурашки. Молодой человек успел только взглянуть на друга, как тот, по-родительски, на бросил на голую спину то единственное одеяло, что было, а потом подвернул вовнутрь уголки.

– Вот так сиди, Федюша, – заботливо добавил он.

– Как скажешь, – пожал плечами каретник.

Тогда Аксёнов оглянулся, вздохнул и произнёс:

– Фу-ух, вроде всех спрятал.

– И лошадку нашу, да? – уточнил зачем-то Вдовин.

– Да.

– И что теперь тогда?

– С твоего позволения, я… – юноша поспешно прикрыл рот рукой, чтобы спрятать зевок.

– Конечно-конечно, отдыхай, – не дожидаясь окончания фразы, вставил Федя.

Затем он подвинулся спиной к лавке так, чтобы упереться в неё и сказал снова:

– Можешь лечь на меня, всё равно одеяло забрал.

– Это верно, – на этот раз без возражений сразу согласился Гриша и пристроил голову на плече друга, щекой прислонившись к одеялу и от этого тотчас возвращаясь в сон.

Только сейчас Фёдор разглядел мелкие бусинки капель в чужих каштановых волосах. Вдовин вздохнул, а потом приобнял друга, чтобы хоть немного укрыть одеялом и его.

Дождь стих через пару часов. Всё это время Вдовин просидел неподвижно, на одном дыхании.

– Феденька, ты отчего не дышишь?.. – тихо послышалось у груди.

Молодой каретник вздрогнул и раскрыл руки, отчего друг его сел рядом, обеспокоенно смотря в глаза напротив. Федя не нашёл что ответить, хоть и усиленно мотал головой в его поисках, но выдал лишь:

– Само собой наверное… получается.

Затем он решил сменить тему и оживлённо улыбнулся:

– Ты проснулся прямо под конец дождя, как чувствовал!

Григорий с этого наивно посмеялся и кивнул:

– В такие часы земля по-другому пахнет.

– Разве? – удивлялся Вдовин, – я не чую. Сколько времени всю жизнь провожу под открытым небом, а такое слышу первый раз.

– И воздух после дождя чудно пахнет, поверь, – продолжал спокойно, но воодушевлённо Гриша, – прямо хочется жить!

– А вот это я слышать рад, – невольно добавил Фёдор, вспоминая как совершенно недавно оттаскивал товарища от материнской могилы.

На это Аксёнов только смутился.

– Ты очень стойкий, Гриша, – продолжил уже тише Вдовин.

– О чём ты? – вновь поднял глаза тот.

– Ты правда очень стойко держишься, как я погляжу, – кивал молодой каретник, положив ладонь на чужое колено, – когда я потерял родителей, то плакал очень долго, признаю. Но ты держишься. Я даже… Я даже восхищён, Гришенька.

Эти слова растрогали Григория. Он хотел было искренне признаться в том, что не рыдает он, что ему легче лишь от того, что такой друг, как Федя, появился рядом с ним. Но смолчал. Постеснялся.

– И как же… они умерли? – тихо спросил Аксёнов, когда повозка вновь покачивалась из стороны в сторону по пыльной дороге.

Молодые люди решили ехать обратно, ведь Григорий переживал и за оставленного друга – Смирнова, поэтому молодой каретник, возможно и слегка нехотя, но верно вёл лошадь по направлению обратно.

– Пожар, – кратко обронил Вдовин.

– И…

– Давно уж как, – добавил он, опередив вопрос, – я не шибко большим был.

– А как же ты каретником стал теперь? – интересовался Гриша, чтобы продолжить беседу.

– У отца служил один. Пожалел он меня, сироту, да и обучил делу своему. За что вовек ему буду благодарен. Что не разбоем я на хлеб себе добываю, а честным трудом.

Рассказ тронул Аксёнова в самое сердце. Невольно оно сжималось, когда Фёдор совсем слегка опускал тяжёлую от свалившихся на неё несчастий голову и еле заметно вздыхал. В чём-то юноша даже понимал друга. Он и сам чувствовал себя порою сиротой при живых родителях. Это ощущение тоски и пронзающего одиночества будто было вшито у обоих молодых людей под кожу. Никому из них не нужно было объяснять другому что значит этот устремлённый в никуда мутный взгляд.