Дарья Толмацкая – Любовь сквозь века (страница 6)

И вот четыре года назад, в 1541 году очередная попытка со стороны Венгрии наладить мосты любви и дружбы выпала и на мою долю. Прознав где-то о моем справедливом и милосердном взгляде на ведение внешней политики, австрийский посол прибыл в Манису, где я тогда находился в качестве санджак бея, и добился аудиенции со мной. Мне было хорошо известно каких взглядов придерживается мой отец по этому вопросу, поэтому я учтиво выслушал посла, а затем мягко отказал ему в содействии и отправил восвояси.

Казалось бы, ничего криминального я не совершил. Наоборот, лишний раз сделал акцент на том, что все решения в Османской империи принимает султан Сулейман хан, а я лишь исполняю его волю и служу ему верой и правдой наравне со всеми подданными империи, но информация обладает невероятным свойством трансформироваться за время своего пути от первоисточника к адресату. Уж не знаю под каким соусом подали мою встречу с послом, но отец тут же, как только ему доложили о нашем разговоре, отправил мне гневное письмо и велел немедленно ехать в Топкапы, где я хорошенько получил по шапке, а заодно и лишился самого завидного санджака империи. Меня назначили санджак беем Амасьи, а на моё место отправили шехзаде Селима.

[ из дневника шехзаде Мустафы ]

Возвращаюсь из Константинополя с позором. Лишенный милости Отца, лишенный возможности продолжать исполнять обязанности санджак бея Манисы, потеряв всё, что у меня было, пишу эту дневниковую запись в карете, пор дороге в далёкую горную Амасью, куда я был сослан за то, что принял у себя австрийского посла.

В чем была моя ошибка? Да, я принял посла, поскольку он был слишком навязчивым, но разве я сказал что-то, что могло противоречить той политике, которой придерживается отец? Разве я выставил его в глупом свете, перепрыгнул через его голову или за его спиной заключил тайное соглашение? На протяжении всей встречи я только и делал, что подчёркивал послу факт того, что в Османской империи все решения принимает только султан, а все другие, действующие от его имени, лишь исполняют ранее принятые решения.

Я не первый год занимаюсь политикой, и прекрасно знаю как нужно себя вести на переговорах. Из моих уст не слетело ни единого неосторожного слова. Не было даже полунамёка на то, что со мной можно как-то договориться и провернуть какое-то дело за спиной падишаха. Откуда этот гнев?

Что ждёт меня в Амасье? Этот Аллахом забытый город находится на таком отдалении от столицы, что из гонки за престол я автоматически выпадаю. От Амасьи до столицы 670 километров, и в случае смерти отца мои шансы добраться первым до Топкапы и провозгласить себя следующим султаном ничтожно малы.

Что такое шехзаде? Сын, раб или воин? Неужели отец может забыть, что перед ним стоит сын? Неужели может хладнокровно решить, кому из сыновей жить, а кому умереть? Куда исчезает из сердца отцовская любовь и умеет ли любить султан?

Мне множество раз твердили о том, что никакой личной жизни у меня быть не может. Моя жена - Османская империя, и все, ради чего я живу, это расширение, охрана и благоустройство империи. Может, и отцу внушили то же самое? Воспитали его так, что он забыл, как это,- быть человеком, отцом, мужем.

На улицах поговаривают, якобы Хюррем султан приворожила моего отца, и что он безумно влюблён в неё, но разве это так? Разве он не отсылал его в ссылку, разлучив с детьми? Разве защищал её от бесконечных нападок моих бабушки, матери и тётушек? Сделал ли он хоть что-то, чтобы доказать силу своей любви?

Неужели могущественные султаны.- это не более чем бездушные куклы, чьи жизни отданы во благо народа? Получается, что не те рабы, кого мы называем рабами и кто служит нам верой и правдой. Мы рабы. Рабы нашего статуса в обществе. Рабы дворцового этикета. Рабы империи, политики и войны.

Когда-то я знал, что такое любовь. Был открыт этому чувству, противостоял традициям и устоям гаремной жизни, и всегда оставался ни с чем: рабынь, которым я клялся в любви, продавали или отсылали из дворца; людей, которых я любил, обижали так, что я не мог защитить и из раза в раз показывали, где моё место.

Шехзаде...быть может, какой-нибудь бедняк продал бы душу дьяволу за то, чтобы поменяться со мной местами. Многие смотрят мне вслед с завистью, считая что я выиграл в лотерею, родившись в семье падишаха, а я завидую им. Какое счастье,- быть свободным от всех условностей и самому выбирать свой путь. Живи где хочешь, женись на ком хочешь, зарабатывай на жизнь, занимаясь любимым делом. Если есть смельчак, готовый поменяться со мной судьбами, дай мне знак, и я не раздумывая променяю свою печать шехзаде на твою, Аллахом подаренную от рождения, свободу выбора.

Мустафа, 1545

— Какие новости, Ташлыджалы?

Яхья выглядел задумчиво. Впрочем, это было его привычное состояние: немногословен, всегда спокоен и невозмутим.

Мы познакомились четыре года назад. Я тогда только приехал в Амасью и несколько недель апатично слонялся по ненавистному мне городу без единой мысли в голове. В своём назначении в этот далёкий город я видел подписанный мне смертный приговор. И кем?? Родным отцом!! Немыслимо!! Какое после этого может быть желание делать хоть что-то? Какая разница когда умирать: сейчас или через пару лет? Разве не по этой причине Аллах никому не открывает дату смерти? Ведь если мы будем знать заранее точное число, будем ли мы хоть к чему-то стремиться, или для нас станет всё бессмысленно?

Если бы вам сказали, что через месяц вы умрёте, продолжили бы вы учиться? Пошли бы утром на работу? Не думаю. Потому что в этом уже не было бы никакого смысла.

Так и я целыми днями бродил по городу, в поисках хоть какого-то развлечения, пока не встретил Яхью. Он сидел на берегу реки и смотрел перед собой. Можно сказать, смотрел в никуда. Мне показалось, будто мы оба чувствуем одно и то же. Не говоря ни слова, я спустился к берегу и сел рядом. Мы промолчали весь вечер и разошлись, а на следующее утро я увидел его на рынке. С таким же безразличным видом он пил кофе. Мне стало интересно, что с ним, и я сел за его столик.

— Не возражаете?

Продолжая хранить молчание, он равнодушно кивнул головой, даже не подняв на меня глаза.

— Вы...Вы в порядке?

Только после этого вопроса он сфокусировал на мне свой взгляд и выдавил из себя некое подобие улыбки:

— Благодарю, а Вы как?

— Если честно, хуже некуда.

— Я, наверное, тоже. Понимаете, я попал в безвыходное положение, и решительно не понимаю как мне быть. С одной стороны - чувство долга, с другой... - он сделал глоток чая - с другой чувства.

— Примерно в такой же ситуации нахожусь и я - я понимающе кивнул, а затем как на духу рассказал ему все до мельчайших подробностей. В первый и в последний раз я дал слабину, но Аллах был милостив: Яхья не использовал мои откровения против меня, а, наоборот, стал мне верным другом и названным братом.

— Новостей никаких, шехзаде. В санджаке всё спокойно. Нет ни мятежей, ни набегов со стороны гор. Янычары после нашего визита тоже успокоились.

— В нашей глуши делать опять решительно нечего.

— С одной стороны, это неплохо, шехзаде. Стабильность.

— Ох и не наскучила тебе ещё эта стабильность, Яхья?

— Я полностью понимаю и разделяю Ваше негодование, шехзаде. После Манисы Амасья кажется ничтожной, но давайте не будем недооценивать наше положение и посмотрим на ситуацию под другим углом.

— Под каким, Яхья? Время идёт, а ничего не меняется. Пару лет назад во мне ещё теплилась надежда, что меня сослали сюда в качестве наказания, и скоро вернут назад, но теперь я понимаю, что назад дороги нет.

— Не стоит делать выводы раньше времени, шехзаде. Будьте благоразумны и терпеливы.

— Я тридцать лет только это и делаю, Яхья! Неужели нет другой жизни? Только долг перед отцом и служба империи. А жить когда? - я устало махнул рукой, показывая, что разговор окончен, и понимающий Яхья, поклонившись, оставил меня одного.

Посидев ещё немного за столом, я решил ложиться спать. Делать ничего не хотелось. Ни охота, ни женщины уже не радовали. Всё опостылело и приелось. Вместо того, чтобы привыкнуть к своему положению, я первые пару лет жить надеждой на то, что меня восстановят в Амасье, а когда эта надежда лопнула, мой мир погрузился в беспросветную мглу. Каждый день я делал то, что должен был делать, и не понимаю, зачем мне это.

Я снял кафтан и умылся прохладной водой. Голова немилосердно болела. Есть не хотелось. Откровенно говоря, мне уже давно ничего не хотелось. Внутри я был абсолютно пуст: ни мыслей, ни чувств, ни надежды. Подойдя к зеркалу, я протёр ладонью пылью, которая успела накопиться за то время, которое я предпочитал не заглядывать в него, и увидел худощавого мужчину среднего роста. Смуглая кожа, впалые щеки, большие потухшие карие глаза. Улыбка давно не появлялась на моем лице, и я уже не помнил, как выглядит моё лицо, когда я счастлив. А был ли я счастлив?

Я стоял напротив большого, в полный рост зеркала и неотрывно смотрел на себя, как будто видел своё отражение впервые. А я ведь мало изменился, и выглядел даже моложе своих лет. Руки, которые так часто держали меч. Глаза, которые видели в жизни много несправедливости. Уши, которые слышали мольбу и крик ужаса. Как парализованный я изучал себя и не верил тому, что видел в отражении. Я смотрел в зеркало или оно смотрело в меня?