Дарья Толмацкая – Любовь сквозь века (страница 21)

Слушая одно и то же на протяжении стольких лет, волей-неволей заразишься этой подозрительностью, но я держался до последнего и как мог сохранял в памяти все светлые, совместно прожитые моменты с отцом и братьями. Конечно, их было мало, но они были и занимали не последнее место в шкатулке моих воспоминаний. Вот я маленький, несусь с деревянным мечом в руках по огромному саду дворца Топкапы. За мной гонятся служанки, но их длинные платья не позволяют им догнать меня и я, счастливый этим обстоятельством, несусь на поиски папы сломя головы. Нахожу его, как правило, в красивом большом шатре. Он гордо восседает на своих подушках и задумчиво смотрит на столик перед собой, на котором разложена карты мира. Напротив него сидит ещё молодой Ибрагим паша и, активно жестикулируя, что-то объясняет повелителю. Мне становится интересно, что они задумали, и я влетаю в беседу с обещаниями отрубить голову любому, кто посмеет пойти против султана Сулейман хана. Папа добродушно смеётся, поднимает меня одной левой и сажает к себе на колени, а Ибрагим начинает показывать на карте план похода, в который они пойдут осенью.

Когда родились погодки Селим и Баязид мне было девять лет. Именно в тот год мы с Матушкой покинули Топкапы и переехали жить в старый дворец, поэтому в детстве я не общался с братьями, да и наши мамы были против какого-либо общения. Шли годы, каждый рос сам по себе: Селим и Баязид во дворце, рядом с отцом ( как я завидовал тогда тому, что они могут видеть и говорить с папой каждый день, в то время как я, находясь в другом дворце, получал лишь редкие письма и ещё более редкие встречи). Я был ужасно зол на отца, а матушка только подливала огонь и настраивала не только против султана, но и против младших братьев. К сожалению, вышло с точностью до наоборот: вместо любой ненависти я проникся к братьям безграничной любовью. Расстояние помогло мне дофантазировать их образ в голове, а за редкостью встреч поводов для ссор у нас не было, вот и вышли идеальные отношения.

Когда мне исполнилось семнадцать лет, мы с матушкой поехали в Константинополь на присягу. Об этом моменте мечтает каждый шехзаде. Матушка подобрала самую дорогую для из которой сшили мне кафтан для присяги, а сам я усердно зубрил слова, которые необходимо произносить перед лицом султана и целым янычарским корпусом. Братьям на тот момент было уже по восемь лет, и разница в возрасте помогла меня почувствовать себя их покровителем: старшим, сильным, мудрым. Они были ещё желторотыми птенцами, а я уже успел пригубить несколько глотков из чаши под названием «судьба шехзаде», и, в отличии от них, знал, что закон Фатиха делает каждого из нас беспощадным убийцей собственных братьев. Выбора нет. Точнее, когда-то он, наверное, был, и его сделали в пользу братоубийства, так что теперь все шехзаде любят друг друга ровно до тех пор, пока жив их отец. Потом начинается резня, в которой победителем выйдет только он. Как это объяснить ребёнку? Как это осознать и принять когда тебе семнадцать? Как можно ужинать за одним столом, вместе посещать пятничный намаз, стоять друг за друга горой перед врагами и в конце поднять руку на того, для кого ты был когда-то роднее всех? Мне тридцать, и я до сих пор не могу принять этот закон.

Когда я принимал присягу, то около двух месяцев, пока меня не подготовили к переезду в Манису в качестве санджак бея, мы с матушкой прожили в Константинополе. Маме это давалось особенно трудно, потому что ежедневно она видела ту, которая украла её счастье. Хюррем Султан. Не знаю, любила ли Махидевран Султан ещё моего отца, или в ней больше играло задетое самолюбие, но пока мы там жили, матушка похудела так сильно, что на её лице появились ярко выраженные скулы.

За эти два месяца я очень сдружился с Селимом и Баязедом. Не столько потому, что мы были братьями, а больше из жалости. Я сочувствовал их судьбе. Я знал, как больно будет однажды узнать, каков путь у каждого шехзаде. Понимал эту боль, которую почувствует каждый из них перед тем, как примет то, что необходимо принять. И хотел хоть как-то облегчить их страдания. В каждом моем поступке, слове, жесте было столько любви, что мальчишки не устояли и открыли мне свои детские сердца. Селим по секрету рассказал, что боится вида крови и не хочет никогда ходить в походы. Баязид, наоборот, рвался в походы и сожалел о том, что не родился обычным солдатом. По его словам учится в Эндеруне намного интереснее, чем получать образование во дворце.

Потом я уехал в Манису. Встречи стали редкими, но я писал братьям длинные письма, посылал подарки, приезжал на важные советы в Топкапы, а один раз даже остался регентом на время похода. Отношения у нас выстроились крепкие, дружеские. Я мало-помалу открывал им неудобную правду о жизни шехзаде, делясь своим опытом, но делал это мягко, подготавливая их к главному. Когда настало время рассказать им про закон Фатиха, я увел их на охоту. Мальчишкам было двенадцать лет, мне двадцать один. За моей спиной уже был четырёхлетий опыт управления санджаком, опыт управления столицей в качестве регента и я в их глазах выглядел весьма солидно.

— Баязид - обратился я к младшему, и тот с готовностью подбежал ко мне — Мы сейчас охотимся на куропаток, стреляем по ним из лука, а вечером будем ими ужинать, но однажды придёт время, когда мы будем целиться друг в друга.

Он посмотрел на меня выпученными глазами и даже рот раскрыл от удивления:

— Это ещё зачем, Мустафа? Зачем нам стрелять друг в друга, мы же братья!

— Мы шехзаде, Баязид -вздохнул я -Мы делаем так, как положено. Принимаем присягу, не опускаем бороду, не заводим детей пока не покинем пределы Топкапы, не совершаем никях...

— Ну никях это глупости - хихикнул юноша -Меня эти глупые рабыни ничуть не интересуют. Что с них толку? Они даже говорить не могут ни о чем, кроме своих нарядов и причёсок, фуууу, скукотища.

— Ну, это ты сейчас так думаешь - я потрепал его по волосам - Есть правила, Баязид, традиции. И мы по ним должны жить. Слышишь?

Тот только кивнул головой, и заглядывал своими большими, детскими и такими невинными глазами в мои глаза, а я должен был сейчас разрушить его мир. Сам.

— Ты совсем глупый, Баязид - заржал Селим - Мустафа нам намекает на закон Фатиха, помнишь, мама говорила, что однажды начнётся война между нами и мы должны хорошенько подготовится, потому что в живых останется кто-то один.

— Враки! Как я могу пойти на тебя или на Мустафу? Селим, ты сам не понмиаешь о чем говоришь!

— А о чём по-твоему тогда говорила мама?

— Она имела в виду что мы будем бороться за трон, и самый умный и сильный из на станет султаном, а все остальные будут его во всём слушаться и превратятся в рабов.

— Аллаха! Превратятся в рабов Аллаха, Баязид. То-есть будут убиты и станут жить на небе.

Вспыльчивый Баязид не усидел на месте и полез на Селима с кулаками, а я ринулся их разнимать. Дрались они периодически: амбициозный холерик Баязид и мягкий неконфликтный Селим редко когда могли находится в одном помещении без ссоры долее десяти минут. Соперничали абсолютно во всем, но хитрый Селим всегда выходил сухим из воды, а дерзкий Баязид получал взбучку за двоих.

Я вынырнул из своих воспоминаний и потёр глаза. Матушка обмолвилась за ужином, что меня давно не было в гареме. Что ж, во избежании новых причитаний с её стороны, проведу сегодняшнюю ночь с кем-нибудь. Кто там у меня есть?

???

Если цена твоей собственной жизни - жизнь другого человека, значит, нужно принимать правила игры, наплевав на родственные связи и чувство жалости, которое так часто приводит нас совсем не к тому финишу, к которому ты шёл. Казалось бы, сущий пустяк,- уступить кому-то карету, кусок ткани, двести грамм риса или коня, - и вот ты уже голодный оборванец, который вынужден ночевать на улице из-за того, что уступил последних карету и коня. Доброта не должна причинять тебе неудобства, и уж тем более лишать жизни. Если я уступлю трон одному из своих братьев, меня не поблагодарят, а убьют. Я это усвоил слишком рано и вёл себя соответственно: внешне выглядел дружелюбным и соблюдал все правила приличия, а внутри готовился к предстоящей битве шехзаде. В повседневной жизни я не проявлял интереса к трону, наигранно интересовался походами и воинской карьерой, в семейных разговорах соглашался с тем, что лучшим наследником престола стать может только шехзаде Мустафа, а из меня вышел бы неплохой главнокомандующим османским флотом. В общем, старался ничем не отличаться от других шехзаде так, чтобы про каждого из нас можно было сказать как хорошее, так и плохое.

Иногда я даже представлял, что говорит о нас Повелитель, оставаясь с Матушкой наедине:

«Мустафа слишком много на себя берёт, дорогая. Вон, гляди, собрал вокруг себя целую армию приспешников, того и гляди свергнет меня с престола силком. Селим грешит выпивкой, но для меня он абсолютно безопасен. Сидит себе в Манисе, попивает вино ( да, харам, но всё лучше, чем вокруг себя янычар собирать неизвестно с какой целью!), и не суёт свой нос куда не просят. Баязид вырос сильным и смелым воином, но что-то как-то слишком уж любит воевать и горячиться по каждому поводу. При таком правителе головы будут лететь направо и налево, а это не есть хорошо. Приструнить его как-то надо, да как? Возраст уже не тот, чтобы перевоспитывать. Джахангир неизлечимо болен, с него и спроса нет. Все мои надежды были на шехзаде Мехмеда, но Аллах распорядился иначе. Уж не Михримах Султан ли на трон сажать, Хюррем?»