Дарья Толмацкая – Любовь сквозь века (страница 23)
В попытке отвлечься ( а я за собой замечала, что стоит мне сместить фокус внимания с учащённого пульса на что-то другое, как я тут же успокаивалась, и пульс опускался до привычных восьмидесяти ударов в минуту ) я встала с кровати и попробовала наступить на больную ногу. Больно, но вполне терпимо. Рана затягивалась довольно-таки быстро, потому что на все всегда всё быстро заживало, как на собаке, но долго ходить я пока не могла. Аккуратно, стараясь почти не давить весом на ногу, я доковыляла до тумбочки, на которой была моя сумочка. Внутри лежал телефон, зарядка от него, загран.паспорт, несколько бесполезных в оказавшихся условиях тысяч турецких лир, блеск для губ, расчёска, духи и...таблетница!! Я тут же схватила её в руки, открыла, и увидела что там есть все необходимые таблетки: анаприлин, тералиджен, МИГ. Выпив необходимую дозу анаприлина, я подуспокоилась и повеселела. Повертела в руках телефон и включила экран. Надо же, есть ещё целых пять процентов. Можно попробовать сфотографироваться с шехзаде, только как ему объяснить, что это за аппарат такой и что такое фотографироваться.
Я наслаждалась ощущением телефона в руках. Не смотря на то, что связи не было, сам факт того, что я верчу в руках айфон как-то успокаивал. Я вернулась на диван и залезла на него, сложив ноги по турецки и решила снять короткое видео с обстановкой османского домика. Освещение было хорошее: огромные османские окна способствовали максимальному проникновению света в помещение ( ну ещё бы, электричество-то пока не изобрели ), и кадр должен был выйти хороший. Я посмотрела в зеркало,- вид, конечно, не ахти. В принципе я не нравилась себе без макияжа, а тут ещё и вид был заспанный, залежавшийся, растрёпанный. Кое-как приведя себя в Божеский вид, я поставила камеру на 0,5, перевернула телефон основной камерой на себя, и начала снимать обзор на средневековую обстановку конака шехзаде. Это, такое привычное и родное занятие, помогло мне отвлечься, возвращая меня на несколько минут в привычную рутину. Снимая и комментируя обстановку, я развеселилась и даже не услышала, как открылась дверь домика и внутрь вошёл тот самый агрессивный бородач. Он в два шага преодолел расстояние от двери до меня, и, выхватив из моих рук телефон, начал рычать что-то на османском языке. Османская разговорная речь мало чем отличалась от современного турецкого, и понять его я принципе было можно, правда, та злоба, с которой он произносил каждое слово, и тот запал, с которым он это делал, превращал всё в пустой набор непонятных для меня звуков. Он тыкал в телефон, видимо, пытаясь узнать у меня, что это, а я лихорадочно соображала, на что может быть похож айфон и за что его можно выдать. В голову, как назло, ничего подходящего не приходило, а этот дикарь уже схватил меня правой рукой за горло и прижал к стене. Мне стало трудно дышать, и я закашлялась. Мои жалкие попытки высвободиться закончились ничем, и я не на шутку испугалась. Неужели я так глупо умру, попав в прошлое? И как это будет выглядеть в 2025 году? Как пропала без вести, или что?
Жить хотелось сильно, не зря же говорят, что инстинкт самосохранения базовый, а значит один из самых сильных. Я пыталась ударить его ногами в пах, дотянуться руками до лица, но он был в разы выше меня и сильнее. От недостатка кислорода голова начала кружиться. Только бы не потерять сознание, только бы не потерять сознание. Почему никто не приходит? Я повернула голову влево и с надеждой посмотрела на дверь, но подмога не приходила. Попыталась кричать, но изо рта выходил не крик, а хрип, который вряд ли кто мог услышать. Силы покидали меня, перед глазами всё помутилось. Неужели он и правда убьёт меня? Это конец, такой нелепый?
О чём люди думают перед смертью? Что испытывают: страх, смирение или надежду? Чьи лица проносятся перед глазами в этот момент? Когда-то я прочитала, что люди перед смертью вспоминают того, кого сильно любят или любили. Я не вспоминала никого, и не чувствовала ничего, кроме упрямого неверия в то, что умираю. Время будто остановилось: я не слышала абсолютно никаких звуков и медленно теряла сознание, даже перестав сопротивляться.
Глава 10
Мустафа, 1545
С годами хальветы стали чем-то обыденным, девушки в гареме - предсказуемыми и однотипными, а сам половой акт давно перестал представлять из себя что-то большее, чем ряд физических упражнений с вознаграждением в виде тридцати секундной эйфории. Я уже не запоминал ни лица тех, кого приводили в мои покои на ночь любви, не ощущал ни трепета ни, нежности. Пустота. Наверное, это самое страшное, что может испытывать человек,- чувство безразличие.
Я машинально приготовился к хальвету, занял своё привычное место у окна, спиной к двери, и ждал, когда после стука в дверь и моего позволения ко мне войдёт та несчастная, которой выпало сегодня выпить из моего стакана равнодушия пару горьких глотков. Надо будет на утро отправить ей щедрый подарок, чтобы как-то сгладить свою холодность. Не забыть бы.
Я обернулся уже в тогда, когда рабыня стояла на коленях в паре шагов от меня, опустив низко голову так, чтобы видеть только пол, и покорно ждала, когда я разрешу ей встать. Порядок действий, который диктовали обычаи: рабыня, которая не смеет даже глаз поднять или издать звука без дозволения на то мужчины, и властный султан или шехзаде, который берёт девушку за подбородок, разрешая тем самым не только встать, но и взглянуть на него.
Для девушек поход на хальвет был судьбоносным моментом потому что он, во-первых, сулил сундучок с тканями и украшениями утром, а во-вторых продвигал их по иерархической лестнице внутри гарема. Так, девушка, побывавшая на хальвете хотя бы раз, из самого низшего статуса джарие становилась гёзде, которая побывала в покоях господина неоднократно, икбал, а те, кому удалось родить сына, становились султаншами.
Я знал, что гарем это некий прообраз армии: свои порядки, режим, звания. Именно поэтому там, как и в военно-политическом кругу, зачастую разыгрывались самые настоящие баталии и плелись интриги. Калфы, которые работали в гареме и следили за порядком, старались следить за тем, чтобы не было открытых конфронтаций и драк, но предотвратить мелкие пакости, которые девушки делали друг другу, было невозможно. Как женщинам запрещено было лезть в дела мужчин, так и мужчины в свою очередь никогда не занимались делами гарема, разве что там случалось что-то совсем из ряда вон выходящее будь то нападение на кого-то или драка.
Я подошёл к рабыне, аккуратно взял её за подбородок и позволил встать на ноги, а затем заглянул ей в глаза. Её горящие любопытством глаза пронзили меня, я же не испытал ничего, кроме чувство стыда за свою бесчувственность. Не хотелось ничего, даже спрашивать её имя. К чему все эти бесполезные разговоры, если я её больше никогда не увижу?
Даша, 1545
Я очнулась на своей диване. В комнате не было никого. Приподнявшись на подушках, я потёрла шею. Я спаслась? Но как? Совсем ничего не помню. Голова болела немилосердно, но пробовать здешние лекарства рисковать не хотелось. Хватит и того, что мне каждый день во время перевязки мажут ногу какой-то вонючей кашеобразной жижей, от которой тоже не ясно, чего ждать: заживления или заражения крови.
— Очнулась? - Япрак внесла какую-то ароматную выпечку, от которой ещё шёл пар. Видимо, только из печи. — Я принесла нам к чаю, правда, они не сладкие, а с фаршем, но тоже вкусно. Или тебе хотелось бы сладкого?
Забота Япрак до слёз растрогала меня. Только сейчас я поняла, насколько, живя столько лет одиноким бобылём, я отвыкла от человеческой заботы. За последние пять лет ни один человек не приехал ко мне, когда я плохо себя чувствовала. Никто не привозил мне лекарства и не заваривал горячий чай, всё и всегда я делала сама, в любом состоянии. А тут, совершенно незнакомый человек принёс перекусить, думая, что я могла проголодаться.
Тем временем Япрак расставила традиционные турецкие стаканчики, поставила булочки и села на подушку, лежащую на полу, напротив меня.
— Что со мной было? - спросила я, с хватая рукой тёплую мягкую булочку и вдыхая аромат свежего хлеба.
— Наверное, ты хотела попробовать походить. А может меня искать вставала или по нужде, не знаю, но когда я вошла в дом, ты лежала вон тут - она указала пальцем в сторону той стены, у которой меня зажал агрессивный хмырь, собираясь придушить,- Я думаю, тебе не хватает свежего воздуха. Надо спросить позволения у шехзаде, и если он разрешит, выводить тебя посидеть в саду. Ходить пока не советовала бы, но посидеть на свежем воздухе было бы полезно. Ты как? Что скажешь?
— Я была бы тебе очень признательна! Дома так скучно! Тебя постоянно нет, шехзаде со мной не сидит. Я от тоски галлюцинации видеть начну скоро - захохотала я.
— Это точно. Без воздуха нельзя. Даже овец пастись выпускают, а тут живой человек взаперти сидит, нехорошо.
Я с благодарностью посмотрела на Япрак и улыбнулась. Кажется, я успела обрести себе здесь подругу, значит, уже будет по легче, но почему же тот подонок не довёл своё дело до конца? Почему оставил в живых? Проучить хотел или не знал, как потом объяснить шехзаде мою внезапную кончину? Кстати о шехзаде...