Дарья Толмацкая – Любовь сквозь века (страница 14)

Итак, это небольшая улочка, которая растянулась у подножия горы всего на несколько километров, а может, даже и метров. С одной стороны улицы - горы, с другой - река. По обе стороны находятся маленькие, двух или трёх этажные белые дома. Выполненные в классическом османском стиле. Самый большой особняк, который находится в конце улицы, принадлежит шехзаде. Сейчас в нем расположен музей. А сбоку от этого особняка ещё одна узкая дорожка и ещё один мост, который тоже ведёт на противоположную улицу. Какова вероятность того, что там тоже стоит охрана? Стопроцентная. Но может там можно как-то пролезть под мост, минуя сторожку, и аккуратно спустившись к реке, попробовать привлечь внимание лодочника и перебраться через реку?

Взвесив все минусы и плюсы этого плана, я встала и решительно направилась в сторону дома шехзаде, где располагался второй мост. Как бы там ни было, а другого выхода из этой ситуации все равно у меня не было. Сидеть в тёмном закоулке без еды и воды долго я бы не смогла, а так хотя бы попытаюсь перебраться на ту сторону, где живут обычные горожане, по реке.

Дождавшись, пока на улице станет достаточно темно ( благо, в шестнадцатом веке ещё не было такой ночной иллюминации в городах, как сейчас ), я вышла из своего укрытия и пошла в сторону музея шехзаде, отмечая про себя, что Амасья мало изменилась за последние пятьсот лет. Разве что тропинки заасфальтировали и отелей понатыкали, всё остальное оставалось плюс минус таким же, поэтому я достаточно легко сориентировалась куда мне идти.

Стараясь как можно тише пройти мимо дома шехзаде, я на цыпочках кралась к мосту. Никогда бы не подумала, что тишина может быть настолько тихой и опасной. Мне, привыкшей к бесконечному шуму машин, звукам доносящейся отовсюду музык даже ночью было дико не слышать абсолютно ничего. Начинало казаться, что каждый мой неловкий шаг по земле отдавался гулким эхом по этим безлюдным, словно погрузившимся в сон улочкам. У средневековых людей не было ни телевизоров, ни телефонов, даже электричества не было, поэтому почти все ложились с заходом солнца, и вставали с восходом. Те единицы, которые моли позволить себе безлимитно жечь свечи, развлекали себя чтением, остальные же, поболтав с домочадцами после ужина, шли на боковую. Не спала только стража. Это не то, что современные вахтеры, которые в десять часов совершенно спокойно покидают свой пост и закрываются в прилегающей к рабочему помещению каморке. Стражники бодрствовали и днём, и ночью, и охраняли вверенную им территорию так, что и муха без досмотра не могла пролететь. Воможно, во мне говорил мой страх. На самом деле я понятия не имела, как работает стража, но рисковать не хотелось. И без того моё положение можно было по справедливости назвать опасным, так что усугублять его мы не будем.

Мустафа, 1545

После ужина с матушкой уснуть было за пределами возможного. Её нервическое настроение и параноидальные идеи передавались мне так, что потом ещё долгое время нужно было, чтобы успокоить свою душу.

Я попытался поработать над документами, но не смог сконцентрироваться. Перечитав один и тот же документ четыре раза и так ничего из него не поняв, я отодвинул бумаги и встал из-за стола. Походив взад-вперед по комнате, подошёл к книжному шкафу и принялся было за чтение, но и оно не шло. В голове продолжали звучать страшные пророчества матери относительно моего будущего и всех опасностей, которые мне стоит ожидать от младших братьев. «Яблочко от яблоньки недалеко падает, Мустафа. Вот увидишь, дети этой змеи ещё попытаются отравить своим ядом твою жизнь. Не будь доверчив, сынок, ты единственная радость, которая осталась в моё жизни. Если я потеряю тебя...»

Мама всегда ругала моё доброе отношение к младшим братьям, и давила на жалость, рисуя чёрными красками свою жизнь, после моей гибели. Ей казалось, что меня непременно должны были убить по приказу Хюррем Султан, словно она забыла, что на такую дерзость, как покушение на шехзаде, может пойти разве что самоубийца. Такое отец не простил бы никому. Я до сих пор помню, как горько он переживал потерю Мехмеда,- моего сводного младшего брата и первенца Хюррем. Султан Сулейман нёс своё горе с достоинством, как и подобает падишаху, но в его глаза навсегда залегла тень смерти. Этот несчастный случай, когда погиб мой брат, показал всем нам, какой сильной является отцовская любовь, даже если твой отец - сам султан и тень Аллаха на земле. Пережив однажды такой траур, разве будешь своими руками создавать потом очередной ад на земле для своей души? Я могу допустить. Что меня убьёт кто угодно, хоть сама Хюррем Султан, если той жить надоело, но только не мой родной отец. В эту ересь я не собираюсь даже верить. Матушка ранена поступком отца, да, он вонзил ей нож в спину в тот день, когда, открывая двери своего сердца для Хюррем Султан, навсегда захлопнул двери своих покоев перед носом моей Матушки, Махидевран Султан, от этого все её подозрения в адрес отца. Но женщины женщинам, а я сын. Эти понятия нельзя даже сравнивать. Да, когда мне было дет девять, я полностью поддерживал позицию матери и даже видеть отца не хотел, н с тех пор прошло много лет. Я на собственном опыте познал, как могут сводить с ума женщины и до каких крайностей может доходить влюбленный человек, и знаете что? Мне стало труднее винить отца. Быть может, отчасти я даже смог войти в его положение и понять. А вот матушка, моя бедная Махидевран Султан, так и не смогла выбраться из своего кошмара. Я бы даже не удивился, скажи она мне, что ей до сих пор снятся их свидания с отцом. Женщины живут чувствами, мы, мужчины, долгом.

Я тяжело вздохнул и окинул взглядом свои покои. Заняться было решительно нечем и я распахнул окно, чтобы подышать воздухом. Ночная Амасья была передо мной как на ладони. Жаль, что с годами я так и не смог её полюбить. Улыбнувшись своим мыслям и всматриваясь куда-то вдаль, я услышал какой-то шум в кустах. Это было похоже на возню случайно забредшей кошки или какого другого зверька. Тихое шуршание, шелест травы, мягкий, едва уловимые осторожные шаги по земле. Наблюдение за этим странным явлением отвлекло меня от скуки, и я высунулся наполовину из окна, стараясь разглядеть в темноте причину этих звуков. Внимательным взглядом я сканировал каждый куст под своими окнами, но не успевшие привыкнуть к темноте глаза отказывались работать, а шорохи тем временем продолжались. Теперь я уже отчётливо слышал звуки приминающейся травы, какие бывают при ходьбе. Лиса?

Аккуратно отойдя от окна, я рысью бросился в другой конец покоев и взял свой охотничий лук и две стрелы. Охотиться я любил с детства, был достаточно хорош в стрельбе из лука, и развлечь себя охотой был не против, к тому же добыча сама шла мне в руки. Как там говорят, на ловца и зверь бежит?

Вернувшись к окну и выждав, пока глаза адаптируются к темноте, я натянул тетиву и навострил уши. Моей жертве осталось сделать лишь один неосторожный шаг, наступить на сухие ветки или угодить ногой в ямку, как я тут же пойму откуда идёт звук и выпущу стрелу. От напряжения по лбу покатались капли пота, тетива была достаточно тугой, но я не собирался отпускать её раньше времени. Не привык проигрывать. Казалось, что время остановилась: ни единого шороха, ни единого движения, которое можно было бы уловить глазами. Ещё каких-нибудь пары секунд, и добыча будет в моих руках, или ей повезёт, и она сможет бесшумно ускользнуть от меня? Всё-таки предвкушение - лучшее чувство, которым Аллах наградил человека.

«Хрусть» - услышал я с левой стороны от окна и улыбнулся.

— Вот ты и попалась, милая! - я выпустил стрелу, выпрямил спину и оцепенел, услышав женский крик. Моя стрела попала в человека.

Глава 6

Мустафа, 1545

Я нёсся со второго этажа своего дома только с одной мыслью: «Я попал в человека!»

Я спешил помочь пострадавшей от моей стрелы девушки ( а в том, что это существо было именно женского пола не было никаких сомнений, она вскрикнула женским голосом), гадая, в какую часть тела попала злосчастная стрела. Ещё не хватало мне стать убийцей! И кого? Невинной , случайной девушки, которая, возможно, попала в беду, вот и скитается ночами.

Кусты, в которых, как я предполагал., лежала в траве, находились позади моего дома, под окнами моих покоев. Что в такой час могла тут делать девушка, не понятно: после захода солнца не принято в принципе находиться на улице, любой дозор ночных сторожей обязательно остановит тебя и задержит, если у тебя не найдётся уважительной причины нахождения на улице в столь поздний час.пытаясь вырвать из своей щиколотки плотно вошедшую стрелу и всхлипывая. Уж не беглянка ли эта из моего собственного гарема?

— Ничего страшного, сейчас тебе окажут помощь - успокаивал её я, сгорая от стыда за свой поступок. Она смотрела на меня большими синими глазами, полными благодарности, и не знала, что хозяином этой стрелы был я. — Ранее несерьёзное, через несколько недель сможешь хоть танцевать!Долго искать не пришлось. Незнакомка лежала в траве на склоне, которы вёл к реке, и тщетно пыталась вытащить из ноги угодившую в щиколотку стрелу. По её щекам текли крупные слезы, и она жалобно стонала.— Не двигайтесь, я сейчас помогу!Ловким движением руки я взял её на руки и, стараясь утешить морально, понёс в сторону своего дома. Пострадавшая не задавала лишних вопросов, лишь тихонько стонала от боли и шмыгала носом, а я уже втащил её в свой дом и отдавал на ходу приказы:- Чистую воду, бинты, лекаря! Немедленно!Положив несчастную на диван, я аккуратно осмотрел её ногу. Стрела вонзилась в щиколотку, но не прошла насквозь. Скорее всего, её остановила кость.