Дарья Тарасова – Вино Капули (страница 34)

– Мы случайно услышали вашу ссору. Хотели узнать, всё ли у тебя в порядке? Ты выглядишь такой расстроенной, – неловко начал я.

Она стала что-то причитать, сложив руки на груди, словно в молитве. Из её глаз продолжали литься слёзы – вокруг образовались грязные чёрные разводы. Нино протянул Арануш салфетку, и она, выдавливая улыбку, утёрла ими глаза. Разводы стали ещё хуже.

– А-э… Ты нам расскажешь, что случилось? – тихо спросил Нино. – Из-за чего Мавеби на тебя так?

– Ах, мальчики! – Арануш отвернулась и снова принялась утирать глаза. Она повернулась через минуту и несколько раз открывала рот, будто не зная, с чего начать.

– Маме-е! Ты тут? Что там такое?

Из боковой комнаты вышла Фируж. Первым делом она увидела нас, и лицо её стало белым и напряжённым. После она перевела взгляд на заплаканную мать, и её брови поползли вверх. Арануш заламывала руки.

– Ах, вы все должны знать… – Она повернулась к стене и провела рукой по портрету отца. Желудок у меня начал закручиваться. – Не понимают они. Дурни деревенские… Любили мы друг друга с моим Мавраном… всегда любили! Они никогда не могли этого принять… А теперь, ах, а теперь он покинул меня! Никто не в силах понять, как тяжко мне без вашего отца. Без вашего и… – Она в упор смотрела на Фируж. Мы как по команде повернули к ней голову. Её глаза расширились и заблестели. Рот распахнулся. Я непонимающе переводил взгляд с девушки на её мать. Реальность начинала медленно обрушиваться на меня. Никто не проронил не слова.

– О, простите меня! – вскрикнула Арануш и убежала – насколько быстро было способно её грузное тело – из комнаты. Мы продолжали стоять…

Да нет. Не может этого быть. Не может Фируж быть нашей сестрой. Это… это просто немыслимо! Да я бы… Я бы, наверное, что-то почувствовал, ведь так? Не мог не почувствовать!

Отец, что же ты натворил…

У нас и так было много поводов его ненавидеть, но теперь…

Бессердечный тиран, разрушивший свою семью. Но честность и верность себе, делу и традициям – вот то ядро, что оставалось в нём твёрдым и неизменным. За это люди его и уважали. А теперь последний столп его почти невидимой добродетели был разрушен. Всё это оказалось ложью.

Мне захотелось крушить всё вокруг. Сжечь винодельню до последнего камня. Разбить эти чёртовы коллекционные бутылки. Стереть любые отпечатки этого человека с лица земли.

Он недостоин всего этого. Недостоин уважения. Недостоин памяти…

Я влетел в дом, поднялся на второй этаж и забрался на чердак. Недолго думая, начал крушить всё, что попадалось под руку – коробки летели вверх дном, книжки разбрасывались по полу, подушки врезались в стены. Из люка торчала изумлённая голова Нино, но мне было всё равно. Это место было отравлено присутствием отца и требовало уничтожения.

Отец не имел права строить этот алтарь. Не имел права называться мужем, отцом. Всё, кем он был, – ложь. Всё, что он делал, – разрушал. И теперь мне хотелось разрушить что-то его. Память о маме должна была остаться чистой от его гнусности.

Когда с погромом было закончено и я, задыхаясь от собственных чувств, рухнул на пол, Нино печально оглядел образовавшийся бедлам и протянул мне руку.

– Пойдём, – хрипло сказал он.

– Куда? – Я даже не поднял головы.

– Кажется, нам нужно провести ещё одно упражнение на укрепление братской гармонии. – Он встретил мой презрительный взгляд. – Напиться.

Когда мы спустились, в кухне уже сидел Сепо. Перед ним стоял пустой стакан из-под виски. Мы угрюмо переглянулись. Какие-либо слова были излишни. Мы взяли стаканы и сели по бокам от него. Пили в молчании.

– Я хочу выйти из игры, – громко стукнув стаканом по столу, сквозь зубы процедил я. Братья повернулись ко мне. – Не хочу исполнять никакую его волю. Не хочу продолжать его дело. Не хочу, чтобы от него вообще хоть что-то осталось. Думаю, что вы тоже. Сепо вон с самого начала говорил, что гнилая это затея.

Все молча опустили головы.

Наконец Сепо встал, залпом осушил бокал и повернулся к окну.

– Нет уж, – пробасил он. – Теперь мы просто обязаны получить это наследство.

Он повернулся к нам. Мы с Нино непонимающе смотрели на него. Он заговорщицки улыбался.

– Да-да. Обязаны получить наследство старого козла. Обязаны получить всё без остатка, а потом разгромить эту чёртову богадельню, чтобы ничегошеньки не осталось после этого подонка. Камня на камне не оставим! А деньжатки прожрём в каком-нибудь казино. Пусть смотрит там из своего ада и наслаждается тем, что сотворил с нами.

Я ратовал за. Нино выглядел неуверенным, но не решился противостоять нам двоим.

Всего несколько месяцев. Осталось всего несколько месяцев, прежде чем мы сможем стереть память о Мавране Капули из этого места и из своей памяти. На этот раз окончательно. А ещё воспоминание о том, что нас с Фируж когда-либо связывало нечто большее, чем дружба…

Глава 21. Искусство

Сезон сбора винограда в нашем подпечённом солнцем крае начинается рано – в начале августа. В честь этого в первую пятницу месяца местные устраивают праздничные гуляния с танцами, песнями и посиделками у костра. В этом году праздник выпал на четвёртое августа, и решение, как отпраздновать свой день рождения, Нино принял мгновенно и безапелляционно.

– Ну так покатили в город, там хоть овцы под ноги не гадят, а остальное всё то же! – нудел Сепо, но Нино оставался непреклонен. Нет лучшего места, чтобы прочувствовать местный колорит и окунуться в традиции, нежели деревня.

– К тому же, у Мусаша там родственники. Так что он тоже поедет и подвезёт нас на апе! – на это радостное восклицание брата мы с Сепо лишь кисло переглянулись, но проглотили своё недовольство. Всё же это день рождения Нино.

В прежние времена на винодельне Капули тоже проводили гуляния – мне всё ещё смутно вспоминался запах костров и запечённых яблок. Но после смерти мамы – души и движущей силы праздника – ни разу. А теперь, когда винодельня почти опустела, в этом и вовсе не было смысла.

На праздник в деревню Нино хотел позвать и Фируж, но она старательно избегала нас – как и мы её. Лишь Нино удавалось говорить с ней, улучив момент, но и это не сглаживало общего смятения. Неловкие переглядки и лёд в венах не сулили благоприятной атмосферы для веселья, потому она резко отказалась. Брат был расстроен, но настаивать не стал. Мы все ещё не смирились с тем, что узнали.

В день двойного праздника мы, закончив дела и переодевшись во что поприличнее, отправились к баракам. Ещё издали по громким нецензурным выкрикам и стонам умирающей техники мы поняли – что-то не так. Апе Мусаша отказывался заводиться и не оставлял никаких оснований для надежды. Пешком до деревни было часа полтора, и мы уговорились пойти вперёд с тем, что Мусаш нагонит нас, как управится с машиной. Он ставил большее – пятнадцать минут.

Преодолев пешком холмы, ухабы и тропинки мы вошли в небольшую деревню. Все домишки – как на подбор – одноэтажные и приземистые, из желтоватого песчаника с одинаковыми красными черепичными крышами. И только по цветастым, разукрашенными в разные оттенки наличникам на небольших окошках можно было отличить один дом от другого. Под крышами висели самодельные флажки, у дверей стояли кадки с цветами. Грубо сколоченные столы вытаскивали прямо на улицу, и каждый подносил то, что мог, на общий пир. Повсюду стояли корзинки с фруктами, домашним сыром и свежеиспечённым хлебом, а местные, переходя от стола к столу, громко шутили и говорили тосты за успешный сбор урожая. Ряды столов образовывали большой круг, в центре которого осталось пока пустое место для костра и танцев. Гомон стоял невообразимый. Нас тут же подхватила волна гостеприимного веселья и понесла по этому празднику земли.

– Ай, молодцы, откуда такие пожаловали? – Под руку меня взяла какая-то женщина в звенящих на каждом шагу бусах и сунула стаканчик с домашним вином.

– Мы с винодельни Капули. Спасибо за гостеприимство и хорошего вам урожая, – спас растерявшегося меня Нино.

– И вам хорошего урожая. Ах, с Капули! Сестрица моя работала там сколько помню себя, ан всё, прошлым сезоном попросили. Уж загнулась виноделенка, мы думали, горе какое. Неужто и винтаж в этом году будет? И платят там как? По-прежнему поденно?

Не успели мы сообразить, что на это отвечать, как женщину крикнула какая-то её подружка, и она испарилась. А нас уже притянула к своему столу другая компания, хвастаясь угощениями с огорода.

– Чёрт, надо было тоже что-то принести. Как-то неудобно, – шикнул я братьям.

Нино, лукаво глянув на меня, стащил со спины рюкзак и, словно из волшебного мешка, достал несколько бутылок вина, ведёрко абрикосов и большую золотистую дыню и гордо выставил всё на стол. Компания, окружавшая нас, изумлённо ахнула и склонилась над гостинцами. Я не понял всеобщего изумления – ведь вино и фрукты и так не умещались на столах.

– Передаём вам привет с винодельни Капули, где абрикосы плодоносят на две недели дольше, а дыни слаще любого мёда. И хорошего вам урожая! – весело развёл руками Нино.

Вышедший из оцепенения народ громогласно пожелал и нам хорошего урожая и мигом приступил к дегустации даров – бутылки пошли по рукам, абрикосы и кусочки дыни передавались в толпу, вызывая всеобщее восхищение. Какая-то девчушка протиснулась вперёд и, собрав в небольшую корзинку горстку оставшихся абрикосов и кусочков дыни, улизнула. Мы с Сепо лишь посмеялись, а Нино уже облепила толпа – благодарила за удивительные подарки и выспрашивала о винодельне. Брат уклончиво отвечал, мол, винодельня потихонечку живёт, но судьба её пока не известна. Больше разобрать в шуме голосов было невозможно.