Дарья Тарасова – Вино Капули (страница 25)

– Пойду я, – хмыкнул Сепо, плевком туша сигарету. Фируж проводила его внимательным взглядом.

– Здравствуй. Пройдёмся? Там лимоны повторно зацвели. Обожаю их аромат, – сказала она, поворачиваясь ко мне. Белая блузка колыхалась на бережном вечернем ветерке. Больше всего мне сейчас хотелось перебирать эту тонкую ткань под сенью лимонных деревьев, но я быстро одёрнул себя. Я не должен так с ней так поступать. Не могу. Это бесчестно. Но и не быть с ней тоже не могу. Не хочу. Проклятье…

– Не знаю… Я думал пораньше лечь… – Я переминался и чесал затылок, как увалень.

Её лицо окаменело, а взгляд стал тёмным и непроницаемым. Она вскинула подбородок и расправила крепкие плечи. Похолодало…

– Прощай, – только и сказала она, поворачиваясь и быстро шагая по дорожке. Моё жалкое сердце сжалось ещё сильнее.

– Нет! Постой! – Побежал за ней я.

Она резко повернулась и окатила меня волной презренья. Я его заслужил.

– Я… я… понимаешь… дело такое… – мямлил я. Как же я сейчас себя ненавидел.

– Слушай, мне это всё неинтересно. Мне казалось, что между нами… Неважно. Я не хочу играть в эти твои игры, и вообще не хочу иметь дела с таким жалким трусом, как ты. И плевать мне, что ты соизволишь там сказать! – Она скрестила руки на груди и отвернулась, но не ушла. Я вздохнул поглубже и словно прирос к земле.

– Это правда. То, что ты про меня сказала. Я жалкий трус. Дело в том, что… что я вроде как помолвлен. – Я услышал, как из её груди вырвался сдавленный стон. Голова и живот наполнились раскалённым железом. – У нас с Ларкой, с моей невестой в смысле, свободные отношения, да и вообще я не уверен, что всё ещё в силе, но было неправильным не сказать тебе. Я был так ослеплён, что все мысли совершенно покинули мою голову. А потом, потом, когда я наконец обрёл способность мыслить, я вспомнил… Но так и не решился сказать тебе. Потому что боялся, что это всё испортит. То есть, я знал, что всё испортил сам, не сказав тебе с самого начала, но… Потому я избегал тебя. Наверное, мне хотелось ещё немного продлить мгновения неведения, как будто вся та моя другая жизнь – и не моя вовсе. Что я свободен от всего, что могу всё начать с чистого листа… Теперь ты знаешь. Это не оправдание, но это правда.

Мы долго стояли в молчании. Ночь уже успела сменить вечер на посту наблюдателя нашей печальной сцены. Но, если надо, я готов был стоять и всю ночь, чтобы услышать её ответ. Неважно какой. Наконец, она повернулась. Но её лицо, её взгляд не выражали ничего, и я не мог понять, о чём она думает. Грустна она или счастлива. Позволит ли…

– Ты должен был рассказать мне. Я не буду благодарить тебя за правду, потому что считаю её не даром, но обязательством. Хотя, пожалуй, чего-то такого я и ожидала. Всё шло слишком хорошо. Но я сама виновата, и больше такой ошибки не допущу.

Я хотел возразить, но она жестом остановила меня.

– Ты меня удивляешь. Так легко отрезаешь части своей жизни, будто это лишние куски ткани на одеяле. Но ведь от этого они не перестают быть частью тебя. И не перестают быть частью других. Как можно быть одновременно таким эгоистичным и таким пренебрежительным к собственной жизни? Пойми же, от того, что ты заставишь себя забыть про левую ногу, ты не станешь одноногим, но всё равно будешь чувствовать себя калекой.

Мне было нечего на это ответить, и она видела это в моих устремлённых на неё глазах. Она повернулась и собралась уходить, тогда я осмелился спросить:

– Ты простишь меня?

– Прощу. Не сейчас, а когда-нибудь позже. Но не забуду. И не поверю. Доброй ночи.

Она ушла, а я не спал.

Глава 16. Мама

Моё время измерялось периодом цветения одной редкого сорта розы. Я решил, что в день, когда она зацветёт, я непременно почувствую счастье. Я, несомненно, узнаю его среди потока однообразных дней. Насколько жизнь трёх дураков, запертых в одном доме и вынужденных делить работу и еду, может быть однообразной. Но в этом постоянстве было и что-то успокаивающее. Да, не проходило и недели, чтобы кто-то не поцапался, не испортил работу или не вывел из себя нашу верную благодетельницу Мавеби. Но в этом и была наша парадоксальная гармония.

Зато я начинал потихоньку узнавать тех людей, что назывались моими братьями. Кто они такие, чем жили и где были всё это время. Практически клещами нам пришлось вытаскивать из Сепо хоть какие-то подробности его жизни, в особенности что-то помимо бахвальства и историй любовных похождений. За время нашей разлуки он несколько раз переезжал из города в город в поисках местечка потеплее или во избежание ненужных проблем. А проблемы у него возникали, как я догадался, частенько. Ведь зарабатывал брат разной халтурой, которая, пусть зачастую и приносила неплохой доход, но, бывало, слегка выходила за рамки закона. Но Сепо неподдельно гордился тем, что за всё время "карьеры" у него скопилось полезных связей и "крыш" больше, нежели лиц, желающих его пришить. Зная характер моего брата, этим вполне можно гордиться.

А вот Нино, оказывается, успел объехать всю страну и даже больше. Его кочевая жизнь была полна новых лиц, потаённых уголков и местных культур. Время от времени он подрабатывал в кафешках или на фермах, жил при храмах или отправлялся помощником в тур с инди-группой, нигде не задерживаясь и перебираясь автостопом. Я был несколько удивлён, ведь брат с детства мечтал заниматься изобразительным искусством. Сколько бы мы его за это не дразнили, а отец не отчитывал…

– Я… Понимаете, искусство должно раскрывать душу этого мира… А для этого, для этого сначала я должен стать его глазами. Понимаете?

Мы с Сепо непонимающе переглянулись и утвердительно кивнули. Кто-кто, а Нино точно знает, кто он и чего хочет. Это-то я понимаю, да, думаю, и достаточно.

Ну а я…

А моё время теперь измерялось периодом цветения одной редкого сорта розы. Каждое утро я начинал с ритуала созерцания и томительного ожидания. Отчего? Сам понять не могу. Должно быть, потому что эти набравшиеся и готовые вот-вот раскрыться бутоны были самым подходящим пристанищем для моих смешанных чувств и ещё более запутанных мыслей. Они благодарно и безропотно впитывали мою любовь, будто были созданы для этого. Мне стало стыдно за все загубленные моим пренебрежением офисные кактусы.

Уже скоро. Я знал. Я ждал. Небольшие бутоны налились цветом, кажется, вот-вот лопнут, но не спешили распускаться, словно тоже ожидая чего-то. Я начал беспокоиться, не пошло ли что-то не так? Не заболели они? Не навредили ли мы им как-то своими неумелыми заботами? Несколько раз я гонял Сервано на виноградник и заставлял проводить осмотр моей подопечной, но старик, настолько строго, насколько позволял его мягкий нрав, велел мне успокоиться и не подгонять природу.

«Не стоит торопить жизнь. Земле лучше нашего знать, когда и чему пора взойти. Надо уважать её мудрость и волю».

Его слова меня не сильно успокаивали.

Да, со стороны мои переживания могли показаться глупыми, но мне нужно было о чём-то переживать. О чём угодно, лишь бы не оставлять мысли свободно бродить. Иначе бы они неизменно возвращались к ней…

– Сервано, а где тут ещё лежат книжки по садовым цветам? Я нашёл в кабинете эти две и прочитал всё, что было по розам, но там нет ни слова про Rosa di Sulia. – С порога на меня смотрело изнурённое лицо Сервано, который, по-видимому, уже готов был отходить ко сну. Его взгляд был полон болезненного смирения.

– И не найдёшь. Сорт был выведен здесь, специально для винодельни Капули по заказу твоего отца, и никогда за пределы не вывозился.

– Но как же так? Должны же сохраниться какие-то записи? Журналы? Хоть что-то! – не унимался я. Сервано глубоко вздохнул и почесал подбородок.

– Авось, что-то и есть… – произнёс он после раздумий. Моё дыхание участилось. – В своё-то время Ламеля-бато, матушка ваша, самолично следила за розами, никого к ним не подпускала. Очень внимательной и прилежной была хозяйкой, небось, и записи-то вела какие по посадкам…

– О! Это было бы отлично! Мне нужны эти записи. Ты случайно не знаешь, где они могут быть? В кабинете я уже всё просмотрел, но, наверняка, ещё где-то хранятся всякие садовые журналы и тому подобное, ведь так? Уверен, что мы их найдём!

Сервано переминался. На его старческом лбу появилась пара новых морщинок.

– Это вам, Теур-бато, лучше узнать у Арануш-дзирва. Они с дочкой про сад поболе нашего знают. А я ж…

– Да-да, я понимаю, но всё же, может, если бы ты помог, то мы бы и сами управились. То есть, понимаешь, просто…

Пока я придумывал причину не обращаться с этой просьбой к Арануш, быть в долгу перед которой мне совершенно не улыбалось, или, что страшнее, к её дочери, Сервано, снисходительно улыбаясь и кивая, захлопнул перед моим носом дверь.

Мусаш, весьма привольно занимавший в одиночку всю общую комнату для батраков, проснулся не сразу, а лишь минут через пять барабанной дроби по двери. Он вышел ко мне в одной растянутой майке и носках и, надо отметить, не слишком почтительно встретил потенциального, хоть и не заслуженного, будущего владельца трети винодельни. Но своевременное упоминание целого блока сигарет, который я обещался ему привезти из своего следующего путешествия за продуктами, его не только задобрило, но и сильно взбодрило.

Наспех натянув штаны и калоши, он повёл меня по садовым кибиткам и сарайчикам, набитым инструментами и семенами. Но, попеременно заглядывая в ящики и коробки, он лишь мотал головой. В конце концов, он закурил и развёл руками в знак капитуляции. Я уже собирался уходить, однако, как Мусаш поспешил мне напомнить, в силу того, что оговорённое вознаграждение полагалось за само оказание его услуги, а не за конечный результат, блок с меня по-прежнему причитался. Да, странно, что они с Сепо ещё не спелись.