Дарья Серп – Заповеди зла. Бог против традиционных ценностей? (страница 3)

На самом деле вопрос не в том, есть ли у нас общее с животными добро (биологи убедительно доказывают – есть!). Главный вопрос: есть ли у человека хоть какое-то добро, отличающее его от животных? Иисус говорит: «И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?» (Мф. 5:46). И этот риторический вопрос можно было бы дополнить: «Не так же ли поступают и животные»? Христос уверен, что у людей есть некий общий врожденный «моральный закон», и, подчиняясь этому закону, они не действуют хаотично-эгоистично или злобно. Современные ученые доказывают: такой же «моральный закон», ограничивающий эгоизм, объединяет нас не только с высшими животными, но и вообще с большинством живых существ. В чем состоит этот закон? «Приветствовать братьев ваших», то есть любить «своих»: близких, родных, членов своей семьи, стаи, клана. Христос уверен, что такой любви никого учить не нужно, и тут он един во мнении с эволюционными биологами. Тогда какой же любви пришел учить Христос, если не той, которую и без всяких наставлений знают и язычники, и животные? Он учит «любви к врагам», и именно эта парадоксальная заповедь кажется мне единственным «специально человеческим» принципом добра. Это антиэволюционное добро. Неудобное ни тебе как «особи», ни твоим детям, ни семье, ни вообще «своим».

Многие сетуют, что, мол, в человеческом обществе больше не идет естественный отбор, и выживают слабые, ущербные и дефективные особи, то есть «нормальная» эволюция человека как вида прекратилась. И кто-то уверен, что это несет угрозу нашему виду.

Но мне кажется, что это начало нового развития человека за пределами «биологической эволюции», в рамках иной, постэволюции. И направления этой постэволюции и задает в Евангелии Иисус, шокируя бедных последователей. Они привыкли к «семейным ценностям», построенным, помимо прочего, на том, что надо «плодиться и размножаться», усиливать и защищать свою «стаю» (семью, народ и т. п.), расширять «жизненное пространство» для этой стаи. И тут появляется Мессия, у которого более высокие цели, чем продолжение рода. Он призывает забыть о «жизненном пространстве», стать нищими как «птицы небесные», которые «не заботятся о пропитании». Иисус защищает «разгильдяйку» Марию от хозяйственной Марфы, которая заботится лишь о «хлебе насущном», и считает, что «пища духовная» для новой эволюции человека важнее, чем пища материальная. Иисус жертвует собой, но не ради того, чтобы «защитить и усилить стаю», например, победить римлян и прочих язычников и освободить «своих» от их господства. Напротив, он заявляет, что интересы «стаи» не так важны: племя, народ и иудейское государство с его святынями совсем не главное. И вообще надо идти к чужим стаям и нести им «новую пищу». Как ни крути, такую этику к животным никак не приспособить и не объяснить эволюцией. Конечно, годы «адаптации» христианства к реальности привели к тому, что во многих случаях оно не стало новой закваской, а мимикрировало под всё те же «традиционные ценности», но само Евангелие от них бесконечно далеко.

Куриная мораль: порядок клевания

Норвежский зоолог и сравнительный психолог Торлейф Шельдеруп-Эббе, наблюдая за курицами, заметил, что во время кормления не всех птиц клюют одинаково. Одни курицы были «деспотами», которые клевали всех остальных, а другие, напротив, – «жертвами». Внимательно следя за тем, кто кого клюет, ученый обнаружил, что члены куриных сообществ сильно различаются по склонности клевать и подвергаться клеванию, поэтому их можно распределить по степени их способности клевать других. В 1922 г. он опубликовал эти наблюдения в нескольких статьях, описывающих «порядок клевания», ныне известный в академических кругах как «иерархия доминирования».

В 1939 г., когда у власти уже были нацисты, Шельдеруп-Эббе сказал: «Деспотизм – это идея, лежащая в основе мира и неразрывно связанная с жизнью и существованием»[11].

Способность «слушаться старших», то есть уступать и сдерживать себя перед сильными, от которых можно «получить по шапке», – это этика, известная не только шимпанзе, но даже курице. Готовность уступить сильному и смиренно жертвовать своими интересами ради него – не более чем куриная мораль. Ее цель – выжить любой ценой. На уровне особи – оградив себя от агрессии, пусть и ценой уступки; на уровне сообщества – сохранив мир внутри системы.

Правильность, смирение и подчинение сильному – древние как мир качества, которые не только не зависят от высоких этических принципов, но даже не являются только лишь человеческими. Попытки подвести под них духовную базу – лицемерие. Правильность и смирение находятся по ту сторону добра и зла. Они не связаны с духовностью и не подразумевают ни выбора, ни свободы, ни личности. Это просто комплекс механизмов приспособления. Смирение и подчинение, поддерживающие порядок в стае животных, – те же самые, что служат данной цели в современных «стаях» более высокого уровня: от трудового коллектива до государства. Это смирение – не про любовь или личностный выбор, оно является механизмом, помогающим слабой особи избегать конфликтов и напряжения и экономить ресурсы. Это наследство эпохи «по ту сторону добра и зла», в которой насилие – такой же механизм выживания, как и подчинение и собственно смирение. Когда из такого смирения лепят высшую добродетель и личную доблесть – это просто хорошая мина при плохой игре.

Добро на основе этого смирения получается таким подлым, жалким, гаденьким и бессильным, что на его фоне хочется оправдать откровенное зло. Зло хотя бы окружено аурой господства, свободы и смелости. Насилие – признак властителей и победителей, и «смиренные» не только беспрекословно им подчинятся, но и, лицемерно виляя хвостом, назовут благодетелями. Переворачивая с ног на голову молитву «Отче наш», они радостно переносят на небеса устройство «царства на земле».

Это желание стать невидимым – напоминание о позе подчинения. Шимпанзе ползают в пыли перед своим вожаком, пригибаются к земле, чтобы смотреть на него снизу вверх, поворачиваются к нему задом, чтобы ни в коем случае не выглядеть угрожающе. Доминантные особи, напротив, стараются показаться крупнее и готовы буквально бегать или ходить по подчиненному, который с готовностью принимает позу эмбриона. Антрополог Дэниел Фесслер, изучающий чувство стыда в различных человеческих культурах, сравнивает его универсальную позу съеживания с позой подчиненного животного перед лицом разгневанного доминантного. Стыд отражает сознание, что человек (или примат) разгневал кого-то, кого теперь нужно ублажить. Что бы при этом человек не чувствовал, эти переживания вторичны по отношению к куда более древнему иерархическому образцу[12].

Евангельское смирение Христа устроено совсем иначе: в нем нет ничего от покорности людям вообще и покорности сильным в частности. Такое смирение переворачивает пирамиду социальной иерархии, потому что Христос не желает быть главным, лидером, «учителем благим» для своих учеников. Он каждый раз возвращает навязываемую ему корону. Он творит чудеса нехотя, чтобы ему не поклонялись как «чудотворцу». Называет учеников сынами Божьими, братьями, а не слугами или детьми. Когда Сатана искушает его в пустыне, он отказывается от предлагаемых им власти и господства.

Смирение Христа – это смирение сильного. Смирение человека, который может сказать «нет». Смирение человека, которому не нужно ничего демонстрировать и доказывать. Смирение человека, который мог бы стать на вершине социальной пирамиды, но вместо этого выбирает сопротивляться этой иерархии как принципу. В существующем порядке, который претендует на то, чтобы называться Божественным, Христос видит порядок животной стаи и гармонию зла. При этом он призывает не опрокидывать насилием существующую иерархию, построив такую же пирамиду подчинения с другими участниками наверху, а прежде всего разрушить ее у себя в голове, перестать видеть в ней основу для понимания добра и зла. Перестать считать уважаемых людей благословенными, а социальных изгоев – проклятыми. Перестать смиряться перед сильными и «смирять» слабых. Христос пытается вырвать человека из толпы и стаи (какое бы имя они ни носили) и поставить лицом к лицу с самим собой и в конечном счете – с Богом. Никакие личные заслуги, положение, уважение ничего не значат перед Богом, и именно понимание этого и есть настоящее смирение.

Также любят предвозлежания на пиршествах, и председания в синагогах, и приветствия в народных собраниях, и чтобы люди звали их: «учитель! учитель!» А вы не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель – Христос, все же вы – братья; и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах; и не называйтесь наставниками, ибо один у вас Наставник – Христос.

Больший из вас да будет вам слуга: ибо, кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится (Мф. 23:6–12).

Иисус в позиции старшего, «учителя» или духовного авторитета всегда смиряется: омывает ноги своим ученикам, милосерден к обреченной на смерть блуднице, входит в дом к всеми презираемому мытарю. И тот же самый Иисус дерзит в позиции, когда он по сути «никто»: грубит прокуратору и старейшинам, переворачивает в храме столы «уважаемых бизнесменов».