Дарья Серп – Заповеди зла. Бог против традиционных ценностей? (страница 5)

Ницше называет Христа «символистом», подразумевая, что для Христа истинная реальность – только внутренняя, психологическая:

«…только внутренние реальности он принимал как реальности, как “истины”, – что остальное все, естественное, временное, пространственное, историческое, он понимал лишь как символ, лишь как повод для притчи. Понятие “Сын Человеческий” не есть конкретная личность, принадлежащая истории, что-нибудь единичное, единственное, но “вечная” действительность, психологический символ, освобожденный от понятия времени»[19].

В отличие от «символиста» Христа, погруженного в психологический мир, проповедь Ницше посвящена более осязаемой реальности – реальности исторических свершений, «естественному, временному, пространственному, историческому». Но если внутренняя, психологическая реальность людей все время норовит спроецироваться вовне, творит себе земных богов, иными словами, вершит историю; если человеческая картина мира в итоге и создает этот самый мир, то, может быть, сосредоточенность на внутренней реальности и не такой уж «символизм», а вполне себе практический реализм? Если исторические формы и земные боги – вожди – случайны и преходящи, но все творятся по одним и тем же психологическим законам, то, возможно, истину стоит искать прежде всего в этой внутренней реальности, а все внешнее привлекать лишь как «тему для притчи»? Не изменится ли «историческое» у людей, внутренняя реальность которых станет «Царством Небесным»? Да и не только историческое способно меняться под влиянием внутренней реальности, а даже «естественное». Как показывают многие современные исследования, культура, вера, убеждения, психика могут влиять на физиологию, то есть изменять самую что ни на есть телесную человеческую природу.

Ницше говорит, что Христос игнорирует реальность не только социальную и биологическую, но и физическую – «пространственную», «временну́ю». Но что означает «течение времени» в контексте истории, если это время для человечества неизбежно пульсирует вокруг неизменных «внутренних процессов», которые люди раз за разом переносят во внешнее, в «настоящую реальность»? Все возвращается на круги своя, «история» раз за разом проигрывается по одному сценарию, потому что черпается из неизменного «психического» – творится из страхов, эмоций: внутреннее проецируется, субъективное объективируется. «Нереальное», эфемерное психическое раз за разом превращается в реальное историческое. Земные боги правят миром, но этих богов создаем мы – своей верой в них. Ницше в конце жизни был одержим «великой идеей» вечного возвращения, так толком им и не раскрытой. Не значит ли эта идея возвращения всего лишь, что «символист» Христос, сосредоточенный на «закоулках души», был ближе к пониманию реальности, чем Ницше, которого завораживали громкие исторические события? Говорят, что христианство разорвало «циклическое» время древнего мира и предложило свое – линейное, направленное к спасению, к Апокалипсису, к «концу истории». Не связано ли это с тем, что Христос впервые открывает возможность к реальному изменению – не внешнему, а сущностному – для человека и человечества? Он прерывает циклы прежде всего психические, ставит палки в колеса привычно работающим ментальным механизмам, как он это делает в эпизоде с (не)побиванием камнями блудницы. Чтобы изменить мир, измени себя, – ха-ха, сказал бы Ницше, что за трусливое прятанье головы в песок?! Но, по всей видимости, не изменив себя, мы и правда ничего изменить не сможем, кроме формы, «упаковки», поскольку каждый раз будем только повторять привычный «цикл заблуждений», то есть буквально «блуждать» в лесу событий, а в итоге ходить по кругу, просто потому, что одна нога короче другой.

«Реальная история», которая так восхищает Ницше своими потрясениями, движением, масштабом, жестокостями, фейерверком событий, оказывается для него гораздо менее важной, чем тихая, глубинная психологическая жизнь, протекающая внутри каждого человека. Французский писатель Жорж Бернанос, эмигрировавший из Европы в начале Второй мировой, пишет в своих дневниках о том, что́ сказал бы человеку Сатана, «князь мира сего», если бы был честен:

«Вращаться по кругу – это и значит идти вперед. Было безумием ждать от меня, что я что-то добавлю к вашей посредственной сущности, я не располагаю тайной жизни. Почести и звания, которыми я вас забрасываю, дадут лишь иллюзию роста и увеличения веса. Когда вы умрете, у Бога будет лишь одна забота – развернуть метры золотой или серебряной фольги и извлечь вас из этого объемистого конверта, словно маленький леденец»[20].

Ницше видит в христианстве коварный вирус, который своей «слабой истиной» (такой внутренней, такой психической – как снисходительно он ее называет) заразил здоровый организм «исторического величия». Я все время по привычке говорю о «поломке механизмов» психики и истории, но ведь «заражение организма», действительно, тоже прекрасный образ. Христианство не «побеждает», а скорее заражает и «разлагает», «уязвляет», то есть делает уязвимыми прежние столпы миропорядка. Гармоничная ложь мифа о богах, побеждающих чудовищ; успокоительная ложь психологических защит, где мы всегда чисты и правы, а они, другие, – грязные и виноватые; удовольствие привычки, твердость традиций, приятная гордость за «своих» – все это самообман, и не невинный, а всегда приводящий к жертвам. Но в этом самообмане и есть вечная гармония. Так, Рене Жирар (французский философ, которому я мечтаю когда-нибудь посвятить отдельную книгу) говорит о «царстве Сатаны», где вечно повторяются «справедливые» жертвоприношения чужих, чтобы поддерживать мир, стабильность внутри сообщества, но Христос своей смертью разоблачает эту ложь («жертва всегда виновата»), и как бы человечество ни пыталось уже столетия реанимировать эту «гармонию Сатаны» в разных формах, она уже не может работать как раньше[21].

Жорж Бернанос пишет в своих дневниках, что «ложь заболела»:

«Сегодня сама ложь больна, ее терзает тайная болезнь. Ту ложь, которую мы когда-то считали полной сил, цветущей, с влажными ноздрями и блестящей шерстью, всегда готовую откликнуться на первый зов, достаточно крепкую, чтобы в одиночку тащить за собой колесницу триумфатора, сегодня мы едва ли сможем признать в этом облезлом, паршивом звере, с желтыми зубами, сонно пощипывающем редкую траву на склоне горы и просыпающемся лишь от удара палки хозяина»[22].

Бог закоулка

«Кто говорит: “я люблю Бога”, а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, которого не видит?» (1Ин 4:20) – так назидательно вопрошает апостол Иоанн. Ему кажется, что ответ очевиден. Но я отвечу: да легко! Любить Бога, которого не видишь, – проще простого! Он сильный, всемогущий, а еще всеблагой и мудрый, то есть превосходящий тебя во всех отношениях. Так почему бы его и не любить? А то он еще накажет за нелюбовь… А ближний, которого видишь, в лучшем случае скучный и обычный. Он может быть хуже тебя, – за что тогда любить эту «грязь под ногами»? Но может быть в чем-то лучше и успешнее, а это уже несправедливость – как его не возненавидеть после этого?

А язык укротить никто из людей не может: это – неудержимое зло; он исполнен смертоносного яда. Им благословляем Бога и Отца, и им проклинаем человеков, сотворенных по подобию Божию (Иак. 3:8–9).

Любить Бога легко. Люди всегда любили богов небесных – сильных, мудрых, превосходящих и даже опасных, злых, капризных, несправедливых. И люди всегда любили богов земных, воплощенных в «великих», – правителей и вождей. «Но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее» (1Кор. 1:27–28). Особенность Евангелия в том, что оно показывает Бога, воплощенного во Христе – бездомном скитальце, отверженном, умирающем позорной смертью как предатель.

Ницше с презрением отзывается о подобном Боге: «Но Бог “великого числа”, демократ между богами, несмотря на это, не сделался гордым богом язычников; он остался иудеем, он остался богом закоулка, богом всех темных углов и мест, всех нездоровых жилищ целого мира!.. Царство его мира всегда было царством преисподней, госпиталем, царством souterrain (подполья), царством гетто… И сам он, такой бледный, такой слабый, такой decadent…»[23] Хотя когда-то, по мнению Ницше, и иудейский Бог был «правильным», то есть естественным и побеждающим: «Первоначально, во времена Царей, и Израиль стоял ко всем вещам в правильном, то есть естественном, отношении. Его Иегова был выражением сознания власти, радости, надежды на себя: в нем ожидали победы и спасения, с ним доверяли природе, что она дает то, в чем нуждается народ, и прежде всего дождь»[24].

Евангелие показывает людям Бога не в виде грозной молнии из облака или таинственного шепота на «месте силы» (о, как приятно и легко любить такого Бога!), а через таких невзрачных ближних – голодных, бездомных, заключенных. Евангельский Бог – это не загадочный и недоступный Бог эзотерических учений, требующий для единения с ним прочесть тома с описанием невнятных духовных прозрений, или принять «особое состояние ума», или участвовать в сложном ритуале для «посвященных». Нет, единения с евангельским Богом добиться очень просто, тут нет ничего экстраординарного, это доступно каждому. Вот предельно ясная инструкция: