Дарья Серп – Заповеди зла. Бог против традиционных ценностей? (страница 4)

Власть и авторитет Иисус употребляет, чтобы помогать слабым, но не послушным и благообразным, а плохим и негодным (с точки зрения слушателей) – мытарям и блудницам, язычникам и инородцам. Исцеление больных и воскрешение мертвых лишь крайняя точка помощи «нечистым»: прокаженный – нечист, мертвый – нечистое из нечистых. Христос и себя удаляет из «порядка клевания» и отказывается морально клевать особей, и так уже социально «заклеванных» собственными сородичами. Потерянные овцы, блудные сыны, «больные, но не здоровые» – все они в центре его внимания, более того – те, кому он, Сын Божий, пришел служить! Вот как теолог и публицист Владимир Шалларь комментирует притчу о блудном сыне в своей статье «Прощение – это рационально»:

«В конце притчи сын, ставший свинопасом у язычников (можно ли вообразить более позорную работу для иудея?) возвращается домой. И что же? Отец выбегает ему навстречу, что для тех времен – бесчестие. Нам это не очевидно, потому что мы не знаем патриархальных порядков Палестины I века. Наше общество столь христианизировано, что нам уже не понять, сколь чудовищными казались слова Христа две тысячи лет назад…»[13]

В притче о блудном сыне отец (под которым подразумевается Бог) деликатно обходит тему обиженности старшего сына, концентрируясь на позитивном («все мое твое»): младший сын за свои грехи и так уже наелся из корыта со свиньями и не нужно дополнительно наказывать его презрением и отвержением. А вот в притче о работниках в винограднике (или о работниках одиннадцатого часа) «хозяин» уже прямо ставит на место «усердных», которые «заслужили», а потому должны получить больше признания. Суть притчи в том, что хозяин одинаково платит в конце дня тем, кто работал с утра, с обеда, и тем, кто явился буквально за час до заката. Как же я понимаю горечь и возмущение работников, трудившихся с самого утра (читай: «хороших, правильных, послушных сыновей Господа»): «…эти последние работали один час, и ты сравнял их с нами, перенесшими тягость дня и зной» (Мф. 20:12). В ответ на это справедливое возмущение хозяин сказал: «“Друг! я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со мною? Возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему [то же], что и тебе; разве я не властен в своем делать, что хочу? или глаз твой завистлив от того, что я добр?” Так будут последние первыми, и первые последними, ибо много званых, а мало избранных» (Мф. 20:13–16). Здесь сформулирован принцип «перевернутой несправедливости», «несправедливости любви», то есть несправедливости дарующей, а не ущемляющей слабого. Несправедливости, награждающей сверх положенного, а не отнимающей. И здесь же звучит жесткая отповедь обиженным на такую несправедливость «хорошим работникам», считающим, что все в жизни должно быть только заслуженно, а кто не заслужил, тот пусть голодает, а мы позлорадствуем: «…или глаз твой завистлив от того, что я добр?»

Бог – отец, но не «патриархальный». Не «старший брат» антиутопий (в русских переводах «большой брат»). Не «большак» крестьянской семьи. Бог – учитель, но не тот, что бьет линейкой по рукам. Он выручает хулиганов, и он же – гроза «хороших мальчиков».

«Бог гордым противится, а смиренным дает благодать» (1Пет. 5:5). У Бога синдром маленького начальника? Послушным сотрудникам – премию, непослушным – строгий выговор? Нет. Бог противится тем, кто горд не по отношению к нему, а по отношению к ближнему, кто считает себя выше ближнего. Гордые при этом могут славословить Бога от всей души, – он-то выше них по иерархии! Но Бога не устраивает «высшее положение в иерархии», он приходит, чтобы занять в этой пирамиде место ниже самых низших, а «высших» – одернуть. «И вот, есть последние, которые будут первыми, и есть первые, которые будут последними» (Лк. 13:30).

Сотвори себе кумира

Фридрих Ницше – ярчайший философ-антихристианин, и одна из ключевых книг у него так и называется «Антихрист», но и в других произведениях он всегда с большим пылом топчется по христианству. В отличие от привычной нам сегодня критики христианства за «костры инквизиции», Ницше в основном осуждает его самую суть: любовь к слабому. Подобные постулаты он проклинает от всей души, считая их признаком болезни и деградации.

Ницше больше известен читателю как автор философского романа «Так говорил Заратустра», где идея проклятия слабости подернута флером поэзии и многозначительности. Хорошо воспринимаются и его сборники афоризмов. Однако читать произведения, в которых Ницше излагает свои идеи открыто и последовательно, – сомнительное удовольствие. Когда я была подростком, прошла Ницше очень бодро, но 20 лет спустя от многих его пассажей откровенно тошнит, – сам философ называет это «морской болезнью» от его неподражаемых «высокогорных истин».

Ницше очень любит греков, их мифы, богов и мораль «сильному можно все». Боги из греческих мифов очень контрастируют с привычным для нас понятием о Боге как о носителе морали и истины: они капризны, жестоки и несправедливы. Они – власть имущие (по сути – живущие высоко на горе Олимп). Сильные мучают слабых, и это воспринимается не как трагедия, а как увлекательный анекдот, который со временем обрастает фантастическими подробностями. Но эта логика «богов, которым можно все» – не какой-то пережиток прошлого. На протяжении всей истории человечества люди с готовностью лепят из власть имущих полубогов и мистических небесных посланников. Просто потому, что лепить из них «полноценных» богов не совсем уместно, ведь «настоящие» боги – это правители из давних времен, образы которых дошли до нас уже в слишком «приукрашенном» виде. Нет ничего удивительного в том, что и сейчас образ Бога, похожего на карающего и милующего суперальфа-самца, является ведущим. Этот Бог всемогущ и суров, требует подчинения и мстит за ослушание, безжалостен с грешниками, его волю надо угадывать и четко исполнять все предписанное его представителями. Евангельский Бог, не похожий на такого властителя, – это парадокс и исключение. С точки зрения Ницше, это – деградация и упадок, «редукция» божества:

«Если из понятия о божестве удалены все предпосылки возрастающей жизни, все сильное, смелое, повелевающее, гордое, если оно опускается шаг за шагом до символа посоха для уставших, якоря спасения для всех утопающих, если оно становится Богом бедных людей, Богом грешников, Богом больных par excellence [фр. – преимущественно] и предикат “Спаситель”, “Избавитель” делается как бы божеским предикатом вообще, то о чем говорит подобное превращение, подобная редукция божественного?»[14]; «… почитаемое за Бога чувствуем не как “божественное”, но как жалкое, абсурдное, вредное…»[15].

Любовь к насильнику, тоска по сильной руке, обожествление сильного – это не какая-то аномалия и причуда, а норма «общественной психологии», лежащая в основе человеческой культуры. Ницше пишет: «…я осторожным касанием указал на возрастающее одухотворение и “обожествление” жестокости, которое пронизывает всю историю высшей культуры (и в некотором значительном смысле даже составляет ее)»[16]. Но одухотворение и обожествление жестокости при всей своей распространенности – это вовсе не признак «высшей культуры», а совсем наоборот – «культуры» дикой, темной, мифической, суеверной (что в принципе ощущается и на уровне здравого смысла).

Любовь к начальственному сапогу позволяет избежать рисков принятия решения – Эрих Фромм называет это формой «бегства от свободы» (так называется его книга о психологии нацизма). Анализируя психологические и социальные механизмы, которые привели к победе нацизма, Фромм отмечает, что «подчинение является источником некоего скрытого удовлетворения»:

«Индивид оказывается “свободным” в негативном смысле, то есть одиноким и стоящим перед лицом чуждого и враждебного мира. В этой ситуации “нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается”. Это слова из “Братьев Карамазовых” Достоевского. Испуганный индивид ищет кого-нибудь или что-нибудь, с чем он мог бы связать свою личность; он не в состоянии больше быть самим собой, лихорадочно пытается вновь обрести уверенность, сбросив с себя бремя своего Я»[17].

В своей знаменитой книге «Банальность зла» Ханна Арендт рассматривает процесс над Адольфом Эйхманом – Архитектором Холокоста, который отправил на смерть миллионы евреев. Помимо прочего, она описывает чувство потерянности, охватившее его во время поражения Германии:

«…8 мая 1945 года, официальная дата победы над Германией, имело для него значение главным образом потому, что с этого момента он переставал быть членом какой бы то ни было организации. “Я чувствовал, что мне предстоит трудная жизнь, жизнь индивидуума, у которого нет вождя, мне больше не от кого будет получать указания, больше мне не будут отдаваться приказы и команды, и больше не будет четких предписаний, с которыми я мог бы сверяться, – короче, передо мной лежала совершенно неизвестная и непонятная мне жизнь”»[18].

Эйхман буквально «потерял свою религию», в которой источником заповедей был фюрер, и на рядовом «послушнике» не лежало никакой ответственности за причиненные людям страдания («я просто выполнял приказ»).