Дарья Серп – Заповеди зла. Бог против традиционных ценностей? (страница 2)

Иными словами, если что-то радостно и прямо кричит, будто оно сатанизм, это не более чем маскарад. Присматриваться с подозрением стоит к особо благому, чистому, высокому и божественному.

Итак, смотри: свет, который в тебе, не есть ли тьма?

Уважай старших, равняйся на лучших, добивайся успеха

Эволюционная мораль

Мне дано имя Порядка, а заслуживаю я лишь имя Компромисса. Мне смешно, если выше меня есть Благо, от которого я отказываюсь, так как ниже меня есть лишь Самое Худшее. Или Я, или Ничто. Я бросил этот вызов самому Богу, и он его не принял[4].

Есть ли у животных душа? Могут ли они быть «человечными», добрыми, жертвенными, любящими? Опыт показывает: конечно, да. Эволюционные биологи, исследующие примеры «этичного поведения» животных, выяснили: человек не изобретал добро! Все, что мы считаем добрым, этичным, отличающим человека от животных, заложено в нас природой. Наше добро лишь продукт эволюции. Никакая духовность к этому отношения не имеет! Вы не найдете верующих среди животных, но добрых – сколько угодно. Потому что это необходимо для выживания.

У нидерландского приматолога и этолога Франса де Вааля, автора книги «Истоки морали: В поисках человеческого у приматов»[5], моральный закон внутри каждого человека не вызывает изумления, в отличие от Иммануила Канта. Де Вааль долго изучал шимпанзе и в своей книге подробно описал образцы морального (то есть неэгоистичного) поведения, свойственного этим животным: самопожертвование, взаимопомощь, утешение, дружба. Основная задача его книги – показать, что «религиозники» не имеют права узурпировать нравственное в человеке: без страха и веры в рай человек не превратится в «животное», то есть в крушащего все вокруг и не знающего никаких законов эгоиста. Более того, те самые «животные», с которыми люди привыкли сравнивать аморальных эгоистов, в большинстве случаев очень сдержанны и соблюдают огромное количество законов сосуществования, не нуждаясь при этом ни в каких специальных религиозных или философских системах. Вся книга «Истоки морали» построена на полемике с религией: одна из глав, например, называется «Бог умер или просто впал в кому», другая – «Десять лишних заповедей» (иными словами, зачем нужны заповеди, если у шимпанзе и без них есть любовь и взаимопомощь?). Зачем вводить какую-то ненужную «гипотезу Бога», чтобы отказаться от эгоизма, если в экспериментах крыса идет вызволять свою соплеменницу из ловушки, хотя в соседней ячейке ее ждет вкусная шоколадная крошка?

Де Вааль последовательно доказывает: вовсе не человек первым научился сдерживать импульсы и эмоции. Кошка не бросается за мышью, а терпеливо подползает к ней сантиметр за сантиметром. Молодой самец шимпанзе демонстрирует эрекцию самке, приглашая ее последовать за ним в тихое местечко, но, «завидев самца постарше, торопливо прикрыл пенис лапами…»[6]. Эти приматы не хуже человеческих детей показывают себя в экспериментах с отсроченным вознаграждением: чем дольше ты не ешь сладости, тем больше их получишь. Шимпанзе постоянно сдерживают импульсы и эмоции, оценивая последствия своих действий. Они даже строят сложные политические союзы, чтобы дать отпор сопернику, а не бросаются на него сгоряча, в порыве гнева. Эмоции – это просто один из каналов передачи информации, «разумный интерфейс», и какого-то противоречия между ними и набором знаний не существует. Нет значимого различия между чувством и разумом, – сдерживать чувства, руководствуясь разумом, научились еще шимпанзе: «Так, пожалуй, и до свободы воли уже недалеко! <…> Они… ждут очереди и сдерживают свои желания», – отмечает де Вааль[7].

Итак, сдерживание импульсов и «аскезу» изобрели вовсе не монахи. Это такой же эволюционный инструмент, как и «биологический моральный закон», для исполнения которого нужно себя сдерживать.

Но какой же моральный закон «написан в сердцах шимпанзе»?

Прежде всего – «любовь к сильному» и «порядок клевания» (подробнее о нем – ниже), подчинение власти, порядку и иерархии, направляемое страхом. Вот как выглядит иерархическая система у шимпанзе:

«За дисциплинированным поведением часто стоит строгая социальная иерархия. Эта иерархия однозначно определяет, кто имеет право есть или спариваться первым, и основана она в конечном счете на насилии. Если бы кто-то из низкоранговых самок и их отпрысков попытался воспользоваться станком (для колки орехов) не в свой черед, ситуация могла бы обернуться плохо. Дело не только в том, что все обезьяны знают свое место; дело в том, что они знают, чем может обернуться нарушение правил. Социальная иерархия – гигантская система запретов и тормозов; именно она, вне всякого сомнения, проложила пусть к человеческой морали, которая представляет собой такую же систему. Ключевой момент здесь – контроль поведенческих импульсов»[8].

Любовь к сильному, к порядку и иерархии не нуждается в сверхъестественном подкреплении:

«Мы происходим от длинной череды предков, которые существовали в условиях развитой иерархии и для которых соблюдение социальных запретов было второй натурой. Если сомневающимся нужны доказательства того, как много мы от них унаследовали, достаточно вспомнить, как часто мы подкрепляем моральные правила авторитетом власти. Иногда это личная власть, вроде власти суперальфа-самца (когда мы утверждаем, что Бог на вершине горы вручил нам скрижали Завета)»[9].

Получается, если представлять Бога как суперальфа-самца, то такой Бог действительно не нужен. В религии, которая призывает слушаться старших, соблюдать порядок, нет необходимости. Она не мудрее, чем мораль шимпанзе с их иерархией. Но евангельский Христос отказывается быть суперальфа-самцом, предпочитая бродяжничать и пойти на смерть. Он не поддается «искушению Сатаны», который предлагает ему «власть над царствами земными» (Лк. 4:6–7; Мф. 4:8–9)[10]. Христос часто просит помалкивать о совершаемых им чудесах и еще чаще просто отказывается их творить, потому что чудеса – явные доказательства власти. Он последовательно отказывается от действий и призывов из «позиции власти», при этом все время говоря с позиции «власть имеющего», чем часто вызывает у слушателей когнитивный диссонанс: да что этот бродяга о себе возомнил?

Умиляясь сложной этике животных, я все же вижу в логике «эволюционного добра» большой изъян. Согласно этой логике, «добро» сформировалось у животных как способ эволюционной адаптации, и ничего специально «человеческого» (а тем более божественного) в нем нет. Но дело в том, что животные также бывают эгоистичными и жестокими не реже (а в большинстве случаев значительно чаще), чем альтруистичными и жертвенными. Жестокость и эгоизм, несомненно, так же полезны для выживания, а значит, и эволюции, как альтруизм и сотрудничество, то есть «зло» ничем не хуже, а иногда даже значительно лучше добра. С точки зрения эволюции добра и зла в этическом понимании просто не существует, потому что отсутствует возможность личного выбора, есть только «программы поведения», пусть сложные, красивые и очень «человеческие». Съесть другого, чтобы выжить самому, или дать съесть себя, отвлекая хищника от детеныша, – это не злое и доброе, а просто нейтрально «нужное» поведение. Это необходимо для выживания особи и/или передачи своих генов в будущее.

Если мы попытаемся приспособить эту логику к человеческому миру, то столкнемся с очень большими проблемами. Все зло и насилие в человеческой истории также вполне эволюционно. Люди мучают и убивают других, чтобы расширить сферу влияния или кормовую базу для себя, своих детей, родственников, народа, общества, государства. Во имя этой же «великой цели» они постоянно жертвуют собой. Так что же тогда такое геноцид и война – триумф эгоизма или триумф самопожертвования? Если посмотреть с точки зрения эволюции, то это продолжение естественного отбора.

Тут сторонники «биологического нерелигиозного добра» сходятся во мнении со многими религиозными деятелями, считающими, что «все хорошо в этом лучшем из миров» и «так и должно быть». Говоря о войне, кстати, многие религиозные люди пускаются в длинные рассуждения на тему «Почему убийство на войне – это не грех». Приводя главный аргумент: «Потому что это за своих и за родину», они, сами того не замечая, соглашаются с теми, кого обычно яростно критикуют, – философами «естественного отбора», у которых добро неизбежно сводится к выживанию: пусть и не себя, но обязательно своих.

Поэтому «традиционные ценности» (особенно «семейные» и «государственные»), на первый взгляд основанные на религии, на самом деле обычно все то же «биологическое» и «эволюционное добро», регулирующее отношения в стае ради ее выживания. Именно ради выживания и продолжения рода, а не во имя счастья, любви или самосовершенствования. «Эти принципы дал нам Бог», – гордо заявят фундаменталисты. «Эти принципы выработались в процессе эволюции», – пожмут плечами биологи. И будут правы.

Соглашаясь с тем, что этика как эволюционный механизм выработалась вовсе не в человеческом обществе, а еще среди человекообразных обезьян и просто продолжает действовать в «стае» людей, мы наталкиваемся на серьезную проблему. Люди больше не живут в стаях, то есть в расширенных семьях, группах, – мы существуем в гигантских сообществах с огромной диспропорцией силы и власти. Самый клыкастый альфа-самец шимпанзе бессилен против стаи, но дайте ему оружие, и ситуация изменится. Иерархия, что эволюционно регулировала и улучшала отношения в стае или в группе охотников, превращается в раковую опухоль социального неравенства, как только человек отходит от «гармонии с природой», то есть от образа жизни животных, которые «ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы» (Мф. 6:26). Человек может насобирать в житницы столько, что это коренным образом меняет отношения в сообществе. Чарльз Торп в книге «Социология в постнормальную эпоху» пишет: «Современный криминализированный финансовый правящий класс не заинтересован в уходе за “садом” общественного порядка. Напротив, он извлекает выгоду из дезорганизации и хаоса». Эволюционная мораль формировалась в естественных условиях, а мы живем в мире инструментов и технологий, которые успешно противостоят естественному отбору. Аппарат доминирования и насилия – уже не клыки и зубы, а сложнейшие технологические, военные, финансовые и информационные средства принуждения и манипуляции. Хватает ли человеку «этичности шимпанзе» в этой новой среде обитания, которую он создал сам для себя?