Дарья Сафронова – Месть вилы (страница 4)

А ведь не случись того пожара и не осиротей Анисья, это к ним в дом мог приехать погостить красавец Никита! И не Настасья бы тогда, а она, Анисья, в красивом праздничном сарафане подавала бы гостям угощение. И так больно и горько сделалось Анисье из-за этого открытия, что слезы сами собой полились из глаз.

До самых сумерек Анисья хлопотала по хозяйству. Все никак не могла управиться. Вот уже тетка со снохой уложили детей спать, а сами сели за прялки. Мужчины расположились в саду на свежем воздухе, им тоже порядком надоела духота избы. Их размеренная речь доносилась в открытое окно. За Настасьей зашли подруги, и она, взяв с Никиты обещание присоединиться, отправилась на вечерки.

Наконец, закончив с хлопотами, Анисья прихватила полотенце, комплект сменной одежды и специальные травы для умывания – перемешенные и истолченные мыльную траву да корень чистотела и отправилась на речку. Невольно вспомнилось, как приговаривала в детстве матушка, намывая ее: «Будет у моей Анисьи лицо чисто и бело!».

– Тетушка, я до реки – ополоснуться! – предупредила она хозяйку.

Та лишь кивнула в ответ, увлеченная рукоделием, и Анисья выскользнула на улицу, отправившись огородами в сторону мелодично журчащей реки.

Река с интересным названием Вековая словно бы связывала прошлые и настоящие поколения. Именно на ее берег когда-то пришли переселенцы, основав селение Столбы. Случилось это в давние темные времена, когда люди еще поклонялись идолищам, не имея в сердце истинной веры.

Анисья спустилась с крутого бережка, огляделась по сторонам больше для порядка – и так знала, что никто не сунется на ее место, тем более поздним вечером. Девушка скинула пропитанную за день потом одежду и, оставшись в оной тонкой исподней рубахе, шагнула в реку. Вода, нагревшаяся за жаркий летний день, приятно ласкала тело. Анисья умыла лицо заранее приготовленными травами, испытывая от этого нехитрого действия неимоверное наслаждение. Только тихий плеск реки да треск кузнечиков на берегу нарушали тишину позднего вечера. И отчего только люди боятся подходить к воде по вечерам, лишая сами себя такого блаженства. Неужели они все еще верят в русалок? Вот наивные! Анисья засмеялась и тихонечко затянула незамысловатый только что находу придуманный напев:

Ой, к вечеру, ой к вечеру,

Ходила я да на реку.

Ходила я плескалася

Да с милым миловалася…

Вдруг со стороны берега послышался шорох, Анисья затихла, настороженно вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Но девушке ничего не удалось заметить, кроме чуть колышущихся ивовых ветвей. Какое-то время Анисья еще приглядывалась, но тишину ничего не нарушало, и она успокоилась, решив, что возможно чья-то сбежавшая коза шарится за огородами.

Девушка продолжила купание, но настроение уже было бесповоротно испорчено, и пение больше не шло. Когда Анисья уже собиралась выходить на берег, в воде раздался сильный плеск, будто бы кто сиганул в воду с самого обрыва. Девушка вздрогнула, кожа не то от вечерней прохлады, не то от страха покрылась мурашками. Анисья уже была у берега, когда чьи-то сильные руки схватили ее и потянули обратно в воду. В этот миг она уже была готова поверить в какую угодно нечисть: от русалки до водяного и утопленников. Девушка закричала, но чья-то теплая ладонь накрыла губы.

– Тише ты, – раздался над ухом мужской голос, – все село перебудишь.

«Не водяной! У того руки холодные и перепонки.», – с облечением пронеслась в голове глупая мысль. Эх, знала бы Анисья, чем закончится вся эта история – предпочла бы встретиться с водяным, да хоть с самим лукавым, хотя, как знать, может это он и был в обличье Никиты искушавший ее.

– Пусти! – потребовала Анисья, как только почувствовала, что ей позволено говорить.

– Ты чего, красавица, – вполне искренне удивился Никита, но Анисью отпустил, – никак испугал я тебя что ли? Обычно девки меня не шарахаются – сами встреч ищут!

– Я не искала! – зло бросила девушка, размышляя, как теперь выбраться на берег под взглядом уверенных наглых глаз. – Отвернись! Мне одеться надо!

– А надо ли? – хохотнул в ответ парень.

– Ежели не вернусь, меня тетушка искать пойдет! Она знает, куда я пошла! – пригрозила Анисья, прекрасно понимая, что никто ее искать не поспешит.

Но ее слова возымели на Никиту действие, и он послушно отвернулся. Анисья поспешно, путаясь в одеянии, натянула одежду поверх мокрой рубахи, отжала напитавшиеся влагой длинные пшеничные волосы и бросилась бежать в сторону жилья.

– Завтра приходи! – донеслось вслед. – В это же время! Ждать буду!

– Ага! Жди, коли делать нечего! – беззлобно огрызнулась в ответ Анисья.

А сердце в груди тем временем сладко замирало – Никита зовет ее встретиться завтра, к ней он пришел, проигнорировав приглашение Настасьи на вечерки.

Анисья бегом понеслась к дому, стараясь подальше отбросить крутившиеся в голове греховные мысли. Как она может ликовать и радоваться тому, что жених, предназначенный Настасье, смотрел на нее таким взглядом, от которого сердце в груди заходилось? Неужто может она отплатить приютившей ее, сиротинушку, семье черной неблагодарностью?

Долгого отсутствия Анисьи тетка естественно не заметила, даже если бы с петухами вернулась – никто бы не хватился. Девушка незаметно проскользнула за свою занавеску и без сил опустилась на лавку. Но сколько бы не пыталась уснуть Анисья – сон не шел. Воспоминания о сильных руках, тянущих в воду, и бархатистом, словно оплетающем паутиной, голосе не давали сомкнуть глаз, а сердце вновь и вновь то замирало от сладкой истомы, то бешено ускоряло ритм. Девушка ворочалась с боку на бок, пытаясь устроиться поудобнее, то накрывалась стареньким в заплатках одеялом – единственным сохранившемся напоминанием о родительском доме, то наоборот сбрасывала его. Забыться беспокойным сном удалось только под утро, да и то во сне она снова оказалась на реке, снова слышала голос Никиты…

Этим утром впервые за свою сознательную жизнь Анисья проспала, разбудила ее Настасья, бесцеремонно тряся ее за плечи.

– Я сказала нет… Я не приду, – в полудреме прошептала Анисья.

– Кому это ты отказываешь? – залилась беззаботным смехом Настасья. – Ой, сестрица, смотри у меня! – шутливо погрозила она пальцем. – Вперед меня замуж даже не помышляй!

– Какой замуж, – недовольно пробормотала Анисья, переплетая растрепавшуюся со сна косу, – у меня и приданого-то нет…

– Приданое, – весело отмахнулась Настасья, – нашла о чем горевать! Коли просватают – матушка уж тебе чего-ничего да выделит. А коли сильно полюбишься – никакое приданое не нужно будет! Вот Митька к примеру, Третьяка сын, опять про тебя на вечерках спрашивал. А как на тебя смотрит, – девица картинно закатила глаза. Я давеча, когда в церкву ходили, заметила!

Анисья представила нескладного долговязого Митьку, постоянно с самого детства маячившего перед глазами. Последнее время встречи стали особенно частыми: и в поле, когда урожай убирали, и у колодца, словно бы случайно, и в церкви… Митрий – парень хороший, работящий, только не повезло ему родиться в семье первого на селе забулдыги и пьяницы. Все хозяйство и добро семейное Третьяк умудрился со своей безмерной любовью к спиртному под откос пустить. Вот и пытался теперь взрослый сын все тянуть на себе: и двоих братьев младших, что к сапожных дел мастеру в город на обучение отправили, и мать-старушку, что состарилась до сроку от нелегкой жизни да бесконечных побоев, и хозяйство, что давно уже в упадок пришло, и отца, продолжавшего пьянствовать по-черному. Но разве мог Митька сравниться с Никитой?

Анисья не успела додумать крамольную мысль, как уединение девиц быдо вероломно нарушено.

– Так, сороки! – к девушкам заглянула хозяйка. – Чего сидим сложа руки, разговоры разговариваем? Работы полно! Гости в дому, как никак! Анисья за работу! Настасья самовар поставь – чаевничать будем.

Настасья подскочила к матери, громко чмокнула ее в щеку и унеслась исполнять наказ. Анисья нехотя поплелась к печи – никогда еще привычная домашняя работа не вызывала в ней такого протеста.

И снова девушка не покидала кута до самого вечера, боясь встретиться при дневном свете с Никитой взглядами да выдать неловким поведением свои думки крамольные. Даже уход с головой в работу не позволял Анисье забыть о гостившем в доме молодце.

Чем ближе становился вечер, тем большее волнение охватывало девушку. А голос Никиты звучал все настойчивее и настойчивее: «Приходи! Ждать буду!». Нет! Никуда Анисья не пойдет! Уйдет к себе на занавеску, укроется с головой одеялом и уснет крепко-крепко! А во снах… во снах снова Никита… Эх, никуда, видно, Анисье не деться от него! И во сне и на яву – везде он!

Настасья сегодня на вечерки не пошла. Сидела вместе с матерью и золовкой на женской половине, пряла. Устроилась с ними и Анисья, как дела по хозяйству переделала. Как-то незаметно разговор перешел на Никиту. Улита, жена Власа, тут же принялась нахваливать брата. Хозяйка согласно кивала головой, соглашаясь со словами снохи. Настасья сидела потупив взгляд, ее щеки покрывал яркий алый румянец. Как хорошо, что свет от лучины распространялся не равномерно, и тень падала аккурат на место, где сидела Анисья, скрывая ее алеющие от стыда щеки.

Когда с рукоделием было покончено, и женщины засобирались ложиться спать, Анисья вновь ощутила уже знакомое томление, переходящее в беспокойство. Тянуло выйти на воздух из духоты горниц. Немного полежав без сна, девушка прислушалась к тишине дома, обитатели которого погрузились в сон. Наверняка, и Никита давно уже смотрит сны, позабыв про обещание ждать Анисью у воды. Девушка осторожно приподнялась с лавки, накинула на плечи подаренный хозяйкой в позапрошлом году платок, уже успевший в нескольких местах прохудиться от постоянной носки, и, стараясь не ступать на скрипучие половицы, осторожно выскользнула из избы.