Дарья Пожарова – Два лица Венеры (страница 2)

Иронично, что как раз у богини любви, Венеры Милосской, нет рук, и она лишена удовольствия обнять любимых или оттолкнуть тех, кто слишком настойчиво добивается ее внимания. Меня назвали в честь безрукой француженки. Или она скорее гречанка, но эмигрировала в Лувр? В любом случае, путешественница, не раз переезжала с места на место. Жизнь ее потрепала как следует. И лишилась бы она не только рук, гораздо большего, если бы состояла из горячей плоти и крови. Только холодность паросского мрамора охраняет ее покой.

Про нашу родословную, а особенно, про историю женщин в ней, можно поведать отдельную эпопею, но, пожалуй, ограничусь летописью имен. У всех женщин в нашей семье, начиная с прапрабабки Мирры, имена необычные. Наверно, та древняя мать в ожидании ребенка, напевая тихие песни округлому животу, не хотела причинить боль его маленькой жительнице, а всего лишь мечтала войти в историю. И с тех пор каждая из нас, словно в отместку последующей за тщеславное желание собственной матери, награждала дочь экзотичным именем. Да, кстати, в нашей материнской ветви вот уже сто двадцать лет рождаются только девочки. Дочери рождают новых дочерей, и круг извечно замыкается, а после идет на следующий виток, чтобы воспроизвести себя, снова и снова.

Приходится признать: наша бабуля, Олимпиада, первой пыталась привнести в хаос хоть какое-то зерно логики, назвав рожденную в мае дочь – Майей. Это в шестидесятые, когда кругом по улицам ходили Нины и Зины. Но мама не удержалась от гордыни, и мы втроем с сестрами заново начали хождение по древнегреческим мифам, получив имена богинь. Разорвать цепь суждено было мне. У меня единственной вместо обещанных трех дочерей родился сын. Но об этом позже.

Сначала женщины. Как меня учили, всегда в истории прежде бывают женщины, а потом уж мужчины, дети, кошки и собаки, цветущие сады. И строятся города, и рушатся империи, и прочее, прочее…Так повелось испокон веков. Мать-прародительница не оставляет нас ни в детстве, ни с старости, ни в двадцать первом веке.

Расти с редким именем неприятно. Только ленивый не дразнит тебя в детсаду и школе. Венера-Фанера, еще не худший вариант. Иде-Гниде, моей младшей сестре, повезло куда меньше. К счастью, она умеет за себя постоять. Малознакомые теряются, когда нужно сократить твое имя, ведь люди кругом торопятся, будто на пожар, хотят сэкономить полсекунды. И почти никто не называет тебя ласково.

Почти? Нет, совсем никто. Врата любви открываются матерью. А у моей не нашлось фантазии согреть меня нежным прозвищем. Я с детства была просто Венерой. Канонические Леночки и Машеньки получали желанные мной «очк» и «еньк» в своих именах, ласкающих слух. Но я словно родилась сразу взрослой и не имела права на нежность. «Венерочка» звучит глупо, как сокращение стыдного заболевания – говорить о нем избегают. Ведь никто не хочет подцепить «венерочку», правда? Я чувствовала себя проклятой, как тот человек, живущий от старости к детству.

Стелла, моя старшая сестра, утверждает, что мама никого из нас не звала нежно, и дело не в том, что она пожалела суффикса или задумалась, как он звучит рядом с редкими именами троих дочерей. Просто для нее ласка к женщине – вещь излишняя. Ведь женщины, по ее мнению, созданы быть соперницами. Мимолетная ли, утешающая или истинная, идущая из глубин сердца – любая вообще ласка должна принадлежать мужчине, и лучше – мужу. Нежности заслуживали только носители молний. Лучшее доставалось мужчинам, в надежде, что на этот раз они оправдают ожидания. Вероятно, родись у нее, вопреки традиции, хоть один сын, она стала бы самой ревнивой из свекровей. А женщина, даже если ей, «женщине», пять лет от роду, и она ревет, ободрав коленку об асфальт – должна остаться без ее внимания. Как, вероятно, когда-то она сама.

Стелле ровно сорок – на семь больше, чем Иде, нашей младшенькой оторве. Я же застряла между ними. Все время между, словно амортизатор, чтобы они не расплющили друг друга упрямством. Ида со студенчества живет в Питере, иногда приезжает на выходные в Москву, но в целом давно отпочковалась от нашей семьи. Ее бесит, когда мы звоним ей сами – невовремя и некстати, и обычно она сбрасывает. «Отвалите уже», – говорит она, – живу, как хочу, и вам того желаю».

Я вздыхаю: завидую ей. Вот бы я могла жить, как хочу. Но тогда слишком много людей пострадает.

Где проходит та тонкая грань, когда мы перестаем оберегать собственное право на счастье и отрываем кусок от положенного другим, становясь эгоистами? У Иды единственной из нас получилось вырваться из плена долга, бесконечных обязательств и чувства стыда за их невыполнение. Но за свободу она заплатила жирным клеймом эгоистки на лбу. Мама отгородилась от нее выгодной отговоркой, сразу, как мелкая утекла ручейком из нашего женского океана. «На Иду нельзя положиться, – пожимает она плечами, когда та отказывает ей в просьбах, – она не той породы». А какой? И какой породы тогда мы со Стеллой? Цена чистого лба выше, в тысячу раз, несравнимо выше, чем откупная Иды. Но, наверно, мама права. Надо быть определенной породы, чтобы отказывать в просьбах родным.

С юности, получая первые зарплаты, я отдавала часть их матери, словно оброк. И до сих пор, если деньги по какому-то недоразумению вовремя не поступали ей на счет, она незамедлительно реагировала на их отсутствие, как на кражу.

– Ты ничего не забыла, Венера? – сухо произносила она в телефонную трубку и умолкала, заставляя меня додумывать, в чем я провинилась на этот раз.

Придавленная тишиной, я гадала, что случилось, пока не проверяла историю списаний. Деньги на ее содержание были выделены небольшие, но некоторая сумма, с утечкой которой давно уже смирился мой муж, стала единственным прочным мостом, соединявшим наши с ней телефоны. Но, может быть, деньги – не такая высокая плата за мое отсутствие в ее старости.

Стелле всегда было проще смириться с чувством вины, она до сих пор живет с матерью. Или чужая судьба лишь со стороны кажется более легкой и лишенной препятствий, чем собственная? Но старшая сестра пошла прямой дорогой, без метаний и сомнений, по намеченной траектории. После школы, не пропустив ни года, окончила педагогический институт, дождалась предложения от парня – одноклассника, с которым встречалась несколько лет, и вышла за него замуж. Девственницей, конечно же, как завещала нам мама. В положенный срок, через пару лет после свадьбы, родила малышку, а позже дочерей-погодок. Воспроизвела трех сестер, подобно многим прародительницам, по правилам нашей семьи. Ни в чем не отступила от плана и не опозорила мать.

«Она семейная, ей нужнее», – сказала мама, отселяя нас с Идой в одну комнату, чтобы выделить целый отсек на солнечной стороне для Стеллы, ее мужа и дочерей. Мама не могла нарадоваться, что в нашем женском, уже семь лет как одиноком царстве, наконец, появился мужчина и, надо полагать, задержится надолго. Зятя она боготворила, и ритуальные танцы у плиты с драниками и борщами дополнялись подарками: галстуками, наборами для автомобиля, какими-то невероятными ремнями. Нам с сестрами она не дарила ничего подобного, тем более, в таких количествах, а его баловала, как только можно баловать чужое дитя в назидание собственному.

Он действительно держался долго, – во всяком случае, дольше, чем ее собственный первый муж, – пока не начал изменять Стелле направо-налево. Мы с Идой презирали этих девиц, выслеживая их у кафе, кинотеатров и магазинов, куда суженый старшей сестры водил их внаглую, у соседей на виду. Мама поставила на телефон жучок, чтобы отслеживать, откуда он звонит, и докладывать об этом Стелле. Но та не желала знать то, на что не могла повлиять. Тем более, он был щедрым и ласковым отцом. А когда не ночевал дома, на другой день покупал жене букет белых хризантем и дарил его в слезах раскаяния, в знак ее терпения и чистоты.

Невинность Стеллы, ее неспособность отплатить ему той же монетой уязвляли его. Если бы только она могла изменить ему в ответ! В конце концов он окончательно рехнулся и завел постоянную мадам. Кажется, она была учительницей его дочерей, или наставницей в кружке, куда ходили девочки.

Он снял квартиру, чтобы удобнее было встречаться: видимо, дешевые гостиницы ему надоели. Флегматичная Стелла была не ревнива, но утечку денег заметила быстро, ведь она из декрета в декрет толком ничего не зарабатывала и вечно сидела с детьми на больничных. За пропажу денег она устроила мужу знатную выволочку, но и на постоянную любовницу предпочла закрыть глаза.

Самое паршивое в измене: никогда не знаешь, где и в какой момент она началась, кончилась ли, продолжается ли, будет ли единственной. Жить с закрытыми глазами у Стеллы получалось отменно. Если бы не сестры…

***

Ида, едва ей исполнилось пятнадцать, совсем взбесилась. Самая гордая из нас, в том возрасте она из милого чертенка трансформировалась в злобную фурию. Однажды заявилась подвыпившей (где ей только продали?) и впилась в мое запястье так, что кожа на нем побелела от хватки, как от наручников.

– Пойдем! – ее кошачьи глаза сверкнули зеленым огнем в полутьме нашей общей комнатушки, заставив меня вздрогнуть.

Муж Стеллы разрушил тройственный союз, и, хотя у них на тот момент родились дочери, мы до сих пор не желали признавать, что Стелла покинула наши ряды. С тех пор она в стане замужних – в КЛУБе – Клубе Любительниц Уборки и Борщей. Когда-то в детстве мы вместе смеялись над приспешницами этой секты, но теперь одна из нас предала двух других и присоединилась к вражьему лагерю.