Дарья Куйдина – Тайная страсть в викторианском Лондоне (Часть 1) (страница 6)

И не оглядываясь, он вышел в ночную тьму, в лондонский туман, оставив ее стоять ошеломленной, с пылающими щеками и сердцем, которое билось так громко, что заглушало шум дождя. Эти слова были дерзостью, непростительной наглостью, нарушением всех правил этикета. Но они были правдой. Горькой, острой, необходимой правдой. Стерлинг, стоявший рядом и обсуждавший что-то с лакеем, ничего не заметил. Он не слышал голоса Блэквуда, он не видел, как изменилось лицо его невесты. Он был уверен в своей победе, в своей покупке. Но он ошибался. Семя сомнения, брошенное темным герцогом, упало на благодатную почву. Золотая клетка все еще была заперта, но птица внутри уже не спала. Она проснулась, и в ее глазах впервые за долгое время появился блеск – не от слез, а от гнева и жажды жизни. Тень на балу стала светом для ее души, мрачным, пугающим, но ведущим к выходу.

По дороге домой, в трясущейся карете, слушая монотонные рассуждения матери о том, как удачно прошел вечер и как завидовала ей леди Кавендиш, Эвелина смотрела в окно на проплывающие мимо газовые фонари и думала о Блэквуде. Кто он? Почему он сказал ей это? Почему он вообще смотрел на нее? Вопросы роились в голове, не давая покоя. Она понимала, что ступила на опасную тропу, что мысли о другом мужчине, когда она обручена, – это грех, предательство. Но она не могла, да и не хотела останавливать этот поток мыслей. Впервые за долгое время она чувствовала себя живой. Страх перед будущим сменился странным, будоражащим ожиданием. Она знала, что они встретятся снова. Это было неизбежно, как восход солнца, как прилив. Их орбиты пересеклись, и столкновение было лишь вопросом времени. И в этом столкновении, она чувствовала, сгорит не только ее прежняя жизнь, но и она сама – та послушная, правильная Эвелина, которую создало общество. Но, возможно, именно из этого пепла и родится та женщина, которой она всегда мечтала быть.

Так закончился этот вечер, ставший поворотным моментом в ее судьбе. Лондон спал, укрытый туманом, но в двух домах – в роскошном особняке на площади Беркли и в мрачном, полузаброшенном доме герцога Блэквуда – не спали две души, связанные невидимой нитью, натянутой над пропастью условностей. Игра началась, и ставки в ней были выше, чем жизнь.

-–

Глава 2: Тень на балу (продолжение следует…)

-–

Глава 3: Взгляд хищника

Сон, если это состояние вообще можно было назвать сном, а не мучительным балансированием на грани лихорадочного бреда и бодрствования, не принес Эвелине ни облегчения, ни забвения; напротив, он лишь обострил ее чувства, содрал кожу с оголенных нервов, оставив ее беззащитной перед лицом наступающего дня, который, как она знала, неизбежно принесет новые испытания ее выдержке. Образ герцога Блэквуда, стоящего в дверях бального зала леди Джерси, подобно темному ангелу мщения или падшему демону, преследовал ее всю ночь, всплывая из глубины подсознания каждый раз, когда она закрывала глаза; его черный силуэт вырисовывался на фоне ее мыслей четче, чем реальные предметы в ее комнате, а его голос, произнесший те дерзкие, непозволительные, но такие пронзительно верные слова, звучал в ее ушах громче боя часов на башне святого Павла. Она проснулась с ощущением тяжести в груди, с тем странным, пугающим чувством, которое испытывает путник, осознавший, что за ним следят из чащи леса, что невидимые глаза уже выбрали его, оценили его слабость и теперь лишь выжидают момент для броска. Это было чувство добычи – примитивное, древнее, иррациональное, заставляющее кровь стыть в жилах и одновременно бежать быстрее, пробуждая инстинкты, о существовании которых благовоспитанная леди не должна была даже догадываться.

День обещал быть душным, не по-английски жарким, когда солнце, редко балующее Лондон своим вниманием, решило выжечь остатки сырости из мостовых, превращая город в гигантскую паровую баню, где запахи лошадиного навоза, пыли и речной тины смешивались в густой, удушливый коктейль. По плану, составленному ее матушкой с дотошностью генерала перед решающей битвой, сегодня им предстоял визит в Королевскую Академию искусств в Сомерсет-хаусе – мероприятие обязательное, статусное, где полагалось не столько смотреть на картины, сколько демонстрировать новые наряды и обмениваться светскими колкостями под видом обсуждения живописи. Эвелина, облаченная в платье из бледно-желтого муслина, которое должно было подчеркивать ее юность и невинность, чувствовала себя в нем как в маскарадном костюме; внутри нее бушевала буря, черная и неистовая, совершенно не соответствующая этому пасторальному образу весеннего цветка.

Сомерсет-хаус встретил их гулом толпы, напоминающим гудение растревоженного улья; огромная лестница была забита людьми, поднимающимися и спускающимися, шелест шелка и тафты сливался с шарканьем подошв и непрекращающимся гомоном голосов. Воздух в залах, где картины висели плотными рядами от пола до самого потолка, так что для рассмотрения верхних полотен требовался бинокль, был спертым и горячим; здесь пахло лаком, масляной краской, дешевыми духами кокоток, пробравшихся на выставку в поисках покровителей, и дорогим одеколоном джентльменов. Лорд Стерлинг, сопровождавший их с неизменным видом собственника, шел чуть впереди, прокладывая дорогу своим животом и авторитетом, не обращая внимания на недовольные взгляды тех, кого он бесцеремонно оттеснял. Он комментировал картины громко, безапелляционно, выдавая банальности за глубокие мысли: «Слишком много красного у этого Тернера, похоже на пожар в борделе», или «Портреты Лоуренса льстят, но, признаться, леди Мэри в жизни выглядит как старая лошадь». Эвелина кивала, улыбалась, соглашалась, но ее взгляд блуждал, скользил по лицам, искал… кого? Она боялась признаться себе в том, что ищет ту самую черную тень, которая отравила ее покой.

И она нашла его. Или, вернее, он нашел ее.

Это произошло в Большом зале, где толпа была особенно плотной. Эвелина почувствовала это физически – внезапный холод, пробежавший по позвоночнику, словно кто-то открыл дверь в ледяной подвал посреди раскаленной пустыни. Волоски на ее руках встали дыбом под длинными перчатками, сердце пропустило удар, а затем забилось тяжело, глухо, ударяясь о ребра с такой силой, что ей показалось, это слышно окружающим. Она медленно, преодолевая сопротивление собственного страха, повернула голову. Герцог Блэквуд стоял у противоположной стены, небрежно прислонившись к колонне, скрестив руки на груди. Он был один, как и вчера, окруженный невидимым вакуумом, зоной отчуждения, в которую никто не смел вторгнуться. Но на этот раз он не смотрел на толпу. Он смотрел только на нее.

Это был не просто взгляд. Это было прикосновение на расстоянии, нарушение границ, интимное вторжение в ее личное пространство, более дерзкое, чем если бы он подошел и коснулся ее рукой. Его глаза, темные, непроницаемые, похожие на два дула пистолета, были направлены на нее с пугающей сосредоточенностью. В этом взгляде не было той пошлой маслянистости, которой мужчины обычно раздевали женщин; нет, это был взгляд ученого, рассматривающего редкий образец под микроскопом, взгляд хирурга, намечающего место для разреза, взгляд хищника, который уже выбрал жертву и теперь изучает ее повадки, ее страхи, ее слабые места. Он не моргал. Казалось, он вообще не дышал. Он просто впитывал ее, пил ее образ, проникал сквозь слои муслина, сквозь корсет, сквозь кожу, прямо в душу, выворачивая ее наизнанку, обнажая все то, что она так тщательно скрывала от мира и от самой себя.

Эвелина попыталась отвернуться, спрятаться за широкую спину Стерлинга, укрыться веером, но она чувствовала себя бабочкой, приколотой к бархату коллекции. Этот взгляд парализовал ее волю, гипнотизировал, как взгляд кобры гипнотизирует кролика. Она чувствовала, как краска заливает ее щеки, шею, грудь, предательски выдавая ее волнение. «Он знает, – пронеслась в голове паническая мысль. – Он знает, что я притворяюсь. Он знает, что я ненавижу Стерлинга. Он знает, что я хочу свободы. Он видит меня настоящую». Это было ужасно. Это было унизительно. И это было… восхитительно. Впервые в жизни кто-то видел не «выгодную партию», не «красивую куклу», не «дочь герцога», а женщину, живую, страдающую, полную страстей женщину.

Стерлинг, увлеченный рассказом о своих успехах в парламенте, ничего не замечал. Он был слишком занят собой, своим величием, своим голосом, чтобы почувствовать те электрические разряды, которые пронзали воздух в нескольких метрах от него. – Обратите внимание на этот пейзаж, дорогая, – вещал он, указывая тростью на картину с коровами на лугу. – Очень умиротворяюще, не правда ли? Именно такой покой и порядок будут царить в нашем поместье. – Да, милорд, – прошептала Эвелина, не слыша ни слова, чувствуя, как взгляд Блэквуда скользит по ее профилю, по изгибу шеи, задерживается на губах. Она чувствовала себя голой посреди одетой толпы, уязвимой, открытой.

Блэквуд отлепился от колонны и начал двигаться. Он шел не к ней, нет, это было бы слишком просто, слишком явно. Он двигался по периметру зала, словно волк, обходящий стадо, сужая круги. Его движения были плавными, бесшумными, в них чувствовалась скрытая сила, опасная грация зверя, который уверен в своем превосходстве. Люди инстинктивно расступались перед ним, замолкали, провожали его настороженными взглядами, но он не обращал на них внимания. Его целью была она. Он приближался, и с каждым его шагом напряжение внутри Эвелины нарастало, превращаясь в туго натянутую струну, готовую лопнуть.