Дарья Куйдина – Тайная страсть в викторианском Лондоне (Часть 1) (страница 5)
Когда музыка смолкла, Стерлинг отвел ее к группе пожилых леди, среди которых была и ее мать, сияющая торжеством, и оставил их, сославшись на необходимость переговорить с министром финансов. Эвелина с облегчением опустилась на стул, обмахиваясь веером из слоновой кости, расписанным сценами пасторальной жизни, и попыталась отдышаться. Вокруг нее текли разговоры – пустые, бессмысленные разговоры о погоде, о новом фасоне шляпок, о скандале в семействе лорда Б., чья дочь сбежала с учителем рисования. Этот мир казался ей плоским, двухмерным, нарисованным на картоне; здесь не было настоящих эмоций, только их имитация, только маски, которые люди носили годами, пока они не прирастали к лицам.
И вдруг, словно по команде невидимого дирижера, атмосфера в зале изменилась. Это произошло не мгновенно, а как рябь на воде, расходящаяся от брошенного камня. Сначала стихли разговоры у входа, затем замолчали группы ближе к центру, музыка продолжала играть, но танцующие сбились с ритма, их движения стали скованными, взгляды устремились в одну точку – к главным дверям. По залу пронесся новый шепот, но на этот раз в нем не было зависти или праздного любопытства; в нем был страх, смешанный с восхищением, то самое чувство, которое испытывают люди при виде хищника, зашедшего в загон к овцам. Эвелина, поддавшись общему порыву, тоже повернула голову и увидела причину этого смятения.
В дверях стоял мужчина. Он не был объявлен лакеем – возможно, он просто прошел мимо, проигнорировав протокол, или же лакей просто поперхнулся его именем. Он стоял неподвижно, оглядывая зал с таким выражением скуки и презрения, словно все это великолепие было для него не более чем балаганом дешевых актеров. Он был высок, значительно выше большинства присутствующих, его плечи были широкими, разворот корпуса – мощным, но в его позе была какая-то ленивая грация, свойственная крупным кошкам перед прыжком. В отличие от пестрой толпы гостей, облаченных в яркие мундиры и фраки модных оттенков, он был одет во все черное; этот цвет, траурный и строгий, резким контрастом выделял его из общей массы, делал его похожим на тень, на провал в ткани реальности, на чернильное пятно на яркой акварели.
Его лицо… Эвелина затаила дыхание. Это не было лицо херувима или сладкоголосого поэта, какие обычно нравились дебютанткам. Это было лицо человека, который видел ад и вернулся обратно, прихватив с собой пару сувениров. Резкие, словно высеченные из гранита скулы, волевой подбородок с едва заметной ямкой, нос с легкой горбинкой, говорящий о, возможно, давнем переломе, и губы – жесткие, тонкие, изогнутые в ироничной усмешке. Но самыми поразительными были его глаза. Даже с такого расстояния Эвелина чувствовала их силу. Они были темными, почти черными, и в них горел холодный, разумный огонь, взгляд, который не скользил по поверхности, а проникал внутрь, срывал маски, обнажал суть.
– Боже мой, – прошептала леди Уинтерботтом, сидевшая рядом с Эвелиной, и ее веер затрепетал с удвоенной скоростью. – Это он. Герцог Блэквуд. Я думала, он никогда не вернется в Лондон после… после того случая в Париже. – Говорят, он убил человека на дуэли всего месяц назад, – подхватила другая матрона, понизив голос до зловещего шепота. – И говорят, что он заключил сделку с дьяволом, потому что ему везет в карты так, как не может везти смертному. – Держитесь от него подальше, Эвелина, – резко сказала мать, заметив интерес дочери. – Этот человек – опасность. Он разрушает все, к чему прикасается. Он изгой, несмотря на свой титул и богатство. Ему не место в приличном обществе.
Но Эвелина уже не могла отвести взгляд. Блэквуд начал двигаться сквозь толпу, и люди расступались перед ним, как воды Красного моря перед Моисеем, образуя пустое пространство вокруг его фигуры. Никто не решался заговорить с ним первым, никто не смел преградить ему путь. Он шел медленно, с достоинством короля, оказавшегося среди нищих, и его взгляд скользил по лицам дам, не задерживаясь ни на ком, словно он искал кого-то или, что более вероятно, убеждался в том, что здесь нет никого, достойного его внимания. Его присутствие принесло в душный зал струю ледяного воздуха, запах озона перед грозой, ощущение опасности, от которого кровь быстрее бежала по жилам.
Стерлинг вернулся к Эвелине, и она заметила, как напряглась его челюсть при виде Блэквуда. В глазах ее жениха промелькнуло что-то похожее на страх, или, по крайней мере, на крайнюю настороженность. – Что он здесь делает? – пробормотал Стерлинг сквозь зубы. – Джерси сошла с ума, если прислала ему приглашение. Или он явился без него, что вполне в его духе. Не смотри на него, Эвелина.
Но запретный плод, как известно, сладок. Запрет Стерлинга лишь подстегнул ее любопытство. Эвелина украдкой наблюдала за тем, как Блэквуд подошел к столу с напитками, взял бокал шампанского, но не стал пить, а лишь повертел его в длинных, красивых пальцах, наблюдая за игрой пузырьков. Он был совершенно один в этой толпе, окруженный вакуумом отчуждения, но, в отличие от нее, он не казался жертвой. Он наслаждался своим одиночеством, он носил его как броню, как знак превосходства. Его изоляция была добровольной, это был вызов обществу: «Вы нужны мне меньше, чем я вам».
И вдруг, словно почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, герцог поднял голову и посмотрел прямо на нее. Их глаза встретились через весь зал, через головы танцующих пар, через блеск свечей. Время остановилось. Звуки оркестра исчезли, смех и говор превратились в невнятный шум. Эвелина почувствовала физический удар в грудь, сердце пропустило удар, а затем забилось с бешеной скоростью, ударяясь о ребра, словно желая вырваться наружу. Это был не тот оценивающий, липкий взгляд, которым награждал ее Стерлинг. Это был взгляд хищника, заметившего в лесу другое существо, равное себе по силе, или, возможно, жертву, которая не знает, что она жертва. В его глазах не было похоти, но был интерес – глубокий, темный, пронизывающий интерес исследователя, нашедшего редкий артефакт в груде мусора. Он смотрел на нее не как на «леди Эвелину», невесту Стерлинга, а как на женщину, запертую в золотой клетке. Казалось, он видит ее насквозь – видит ее страх, ее отчаяние, ее скрытый бунт, ее ненависть к этому балу и к этому платью.
Она должна была отвести взгляд, опустить ресницы, покраснеть, как подобает благовоспитанной девице. Но она не могла. Какая-то неведомая сила удерживала ее, заставляла смотреть в эту бездну, рискуя упасть в нее. Это длилось всего несколько секунд, но за эти секунды между ними произошел безмолвный диалог, более откровенный, чем любые слова, сказанные за всю ее жизнь. «Ты задыхаешься здесь», – говорили его глаза. «Спаси меня», – кричало ее сердце, хотя разум в ужасе кричал об обратном. Затем уголок его губ дрогнул в едва заметной, почти издевательской полуулыбке, он чуть склонил голову в насмешливом поклоне – только для нее – и отвернулся, разрывая контакт.
Эвелина судорожно вздохнула, словно вынырнула из глубины на поверхность. Ее руки дрожали так сильно, что она едва не выронила веер. – Тебе дурно? – голос Стерлинга прозвучал как скрежет металла по стеклу, возвращая ее в реальность. – Ты бледна как полотно. Выпей лимонада. – Просто… просто очень душно, милорд, – прошептала она, пытаясь унять дрожь. – Мне нужно выйти на воздух. – Сейчас не время для прогулок, – отрезал он. – Скоро будут объявлять ужин, и мы должны сидеть за главным столом. Соберись, Эвелина. Не устраивай сцен.
Она кивнула, глотая слезы обиды и бессилия. Стерлинг снова взял ее под руку, еще крепче, словно почувствовал угрозу, исходящую от той темной фигуры у стола с напитками. Но что-то внутри Эвелины уже изменилось. Тот ледяной панцирь, в который она заковала себя, дал трещину. Она увидела, что в этом мире кукол и масок есть что-то живое, опасное, настоящее. Герцог Блэквуд, этот «падший ангел», этот скандалист и изгой, пробудил в ней чувство, которому она не могла дать названия. Это не была любовь, конечно нет. Это было узнавание. Узнавание чужой боли, созвучной с ее собственной. Узнавание свободы, пусть даже эта свобода была куплена ценой одиночества.
Весь остаток вечера она чувствовала его присутствие спиной, кожей, нервами. Где бы он ни находился, она знала это безошибочно. Он не танцевал, не играл в карты, он просто был здесь, как темная туча на ясном небе, как напоминание о том, что за стенами этого золотого аквариума бушует океан. И хотя Стерлинг не отходил от нее ни на шаг, продолжая играть роль заботливого собственника, Эвелина знала, что настоящая драма разворачивается не здесь, в свете люстр, а там, в тенях, где стоял Блэквуд.
Когда бал подходил к концу и гости начали разъезжаться, Эвелина, ожидая карету в вестибюле, снова увидела его. Он уже надел плащ-крылатку, который делал его похожим на огромную черную птицу, и надевал перчатки. Он проходил мимо нее, настолько близко, что пола его плаща коснулась ее платья. Он не остановился, не заговорил, но в тот момент, когда они поравнялись, он тихо, так, что услышать могла только она, произнес: – Не продавайте свою душу слишком дешево, миледи. Рынок перенасыщен, но истинные сокровища бесценны.