Дарья Куйдина – Тайная страсть в викторианском Лондоне (Часть 1) (страница 4)

Они прошли в гостиную, где уже был сервирован чай; мать разливала напиток с грацией королевы, ведя светскую беседу о погоде, о здоровье общих знакомых, о предстоящем сезоне, искусно избегая острых углов и направляя разговор в нужное русло. Эвелина сидела прямо, держа чашку так, чтобы не было видно дрожи в руках, и отвечала односложно, когда к ней обращались, чувствуя себя марионеткой в чужом театре. – Я говорил с вашим отцом, леди Эвелина, – наконец перешел к делу Стерлинг, отставив чашку и глядя на нее в упор. – О перспективах объединения наших семей. Я человек прямой и не люблю ходить вокруг да около. Мои чувства к вам… глубоки и серьезны. Я могу предложить вам положение в обществе, о котором другие могут только мечтать, стабильность, защиту. Я надеюсь, что вы окажете мне честь и согласитесь стать моей женой.

В комнате повисла тишина, такая плотная и звенящая, что казалось, можно услышать, как пылинки оседают на мебель; мать и отец замерли, глядя на дочь с напряженным ожиданием, словно игроки, поставившие все на одну карту. Эвелина посмотрела на Стерлинга, на его самоуверенное лицо, на морщинки вокруг глаз, на дорогие перстни на пальцах, и поняла, что в этот момент решается не просто ее судьба, а вопрос о том, останется ли она живым человеком или превратится в красивую вещь, в предмет интерьера. Ей хотелось закричать «Нет!», вскочить, перевернуть этот столик с китайским фарфором, выбежать из дома под дождь и бежать, бежать, пока есть силы, но невидимые цепи долга держали ее крепче любых кандалов. Она видела глаза отца, полные мольбы и страха, она помнила слова матери о нищете и позоре. – Я… – голос ее дрогнул, и она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение. – Я польщена вашим предложением, милорд. Для меня будет честью принять его.

Слова были произнесены, ловушка захлопнулась. Стерлинг довольно улыбнулся, словно только что заключил выгодную сделку на бирже, и, взяв ее руку, поднес к губам, запечатлев на ней влажный, собственнический поцелуй. – Вы делаете меня счастливейшим из смертных, – произнес он фразу, заученную из какого-то плохого романа, которая в его устах звучала как издевательство. – Свадьбу мы сыграем в конце сезона, я полагаю, нет смысла тянуть. Я уже присмотрел для нас домик в Италии для свадебного путешествия.

Оставшуюся часть визита Эвелина провела как в тумане; она улыбалась, кивала, благодарила, но внутри у нее все омертвело, словно выжженная земля. Когда Стерлинг наконец ушел, и родители бросились ее обнимать, поздравляя с «блестящей партией», она лишь слабо отстранилась, сославшись на головную боль, и поднялась к себе в комнату. Там, закрыв дверь на ключ, она подошла к окну и посмотрела на небо; тучи сгущались, начинал накрапывать мелкий, противный дождь, смывающий краски с улиц Лондона. Она была спасена от бедности, но обречена на жизнь без любви, на жизнь в золотой клетке, где каждый день будет похож на предыдущий, где ее душа будет медленно увядать, как цветок без солнца. Она прижалась лбом к холодному стеклу и впервые за день позволила себе заплакать – беззвучно, горько, оплакивая себя, свои мечты, свою нерожденную любовь, которая теперь была погребена под грузом бриллиантов и титулов. Но где-то в глубине души, в самом потаенном ее уголке, тлел крошечный уголек бунта, искра надежды на то, что судьба, возможно, еще не сказала своего последнего слова, и что даже самые прочные клетки иногда открываются, если найти правильный ключ или если у пленницы хватит смелости расшатать прутья. Это было начало ее конца, но, как ни парадоксально, это могло стать и началом чего-то нового, чего-то опасного и прекрасного, о чем она пока боялась даже помыслить.

-–

Глава 1: Золотая клетка (продолжение следует…)

-–

Глава 2: Тень на балу

Лондонский сезон в тот год отличался какой-то особенной, лихорадочной интенсивностью, словно само общество, предчувствуя грядущие перемены, стремилось сжечь себя в топке бесконечных удовольствий, балов и раутов, прежде чем неумолимое время перевернет страницу истории; и эпицентром этого безумного вихря, этой ярмарки тщеславия, где продавались души и покупались титулы, был, несомненно, особняк леди Джерси, самой грозной и влиятельной из патронесс Олмака, чей вердикт мог вознести дебютантку на вершину социального олимпа или низвергнуть ее в бездну забвения одним лишь движением брови. Эвелина стояла перед огромным зеркалом в вестибюле, ожидая, пока лакей примет ее накидку, и чувствовала, как холодный ужас, смешанный с тошнотворным волнением, поднимается к горлу, мешая дышать даже больше, чем новый корсет из кремового атласа, затянутый сегодня с особой жестокостью, чтобы подчеркнуть ее статус будущей герцогини. Воздух в особняке был спертым, тяжелым, насыщенным ароматами тысяч увядающих роз, плавленного воска от сотен свечей в хрустальных люстрах и запахом разгоряченных человеческих тел, едва замаскированным дорогими французскими духами и пудрой; этот запах был запахом самого Света – сладковатым, дурманящим и слегка отдающим тленом.

Рядом с ней стоял лорд Стерлинг, ее нареченный жених, и само его присутствие действовало на нее как физическое давление, как груз, пригибающий к земле. Он был облачен в безупречный черный фрак, скроенный лучшим портным с Сэвил-роу, его белоснежный галстук был завязан сложным узлом «Trône d'Amour», который был в моде в этом сезоне, а на мизинце правой руки поблескивал массивный перстень с фамильным гербом, точно такой же, какой теперь отягощал безымянный палец Эвелины. Стерлинг держал ее под локоть – не поддерживал, а именно держал, с той властной, собственнической уверенностью, с какой фермер держит призовое животное на сельскохозяйственной выставке, демонстрируя его стати перед завистливыми соседями. Его пальцы, даже через тонкую ткань ее длинных перчаток, казались ей раскаленными клещами, оставляющими невидимые ожоги на коже; каждое его прикосновение было напоминанием о том, что сделка совершена, контракт подписан, и пути назад нет.

– Выпрямитесь, дорогая, – прошипел он ей на ухо, и его дыхание, пахнущее табаком и мятными пастилками, коснулось ее шеи, заставив вздрогнуть. – Весь Лондон смотрит на нас. Не дайте им повода подумать, что вы не рады своему счастью. Улыбайтесь. Помните, что вы теперь представляете не только себя, но и дом Стерлингов.

Эвелина послушно расправила плечи и растянула губы в той самой искусственной, глянцевой улыбке, которую она репетировала перед зеркалом последние три дня; это была улыбка манекена, улыбка фарфоровой куклы, у которой нет чувств, нет боли, нет желаний, есть только нарисованная радость. Они начали подниматься по широкой мраморной лестнице, устланной красным ковром, и с каждой ступенью гул голосов наверху становился все громче, превращаясь в единый, монотонный гул океанского прибоя, где отдельные фразы и смешки сливались в шум безжалостной стихии. Лакей на верхней площадке, одетый в ливрею с золотыми позументами, ударил жезлом об пол и громогласно объявил: – Его светлость герцог Стерлинг и леди Эвелина Хавертон!

В тот же миг сотни голов повернулись в их сторону, сотни глаз, вооруженных лорнетами и моноклями, устремились на них, оценивая, взвешивая, осуждая. Эвелина почувствовала себя бабочкой, наколотой на булавку энтомолога; она видела зависть в глазах матерей, чьи дочери так и не получили предложений, она видела жадный интерес мужчин, которые оценивали ее как новую, недоступную игрушку, она видела холодное одобрение старых матрон, довольных тем, что порядок вещей сохранен и деньги соединились с красотой. Шум в бальном зале на секунду стих, а затем вспыхнул с новой силой, волна шепота прокатилась по рядам гостей, словно ветер по пшеничному полю: «Стерлинг все-таки купил ее…», «Бедная девочка, но какая партия!», «Говорят, ее отец был на грани разорения…», «Посмотрите на бриллианты, они стоят целое состояние…». Эвелина слышала эти обрывки фраз, и каждое слово было как удар хлыста, но она продолжала идти, высоко подняв голову, глядя поверх голов, в никуда, стараясь сохранить остатки своего достоинства.

Бальный зал леди Джерси представлял собой зрелище, способное ослепить неподготовленного зрителя: стены были обиты золотистым шелком, огромные зеркала в простенках многократно отражали свет тысяч свечей, создавая иллюзию бесконечного пространства, потолок был расписан фресками, изображающими олимпийских богов, пирующих на облаках, – ирония, которую вряд ли замечали гости, считающие себя земными богами. Оркестр, скрытый за ширмой из живых цветов, играл модный вальс, и пары кружились по натертому до блеска паркету, создавая калейдоскоп из ярких мундиров, пастельных платьев и сверкающих драгоценностей. Здесь было жарко, невыносимо жарко, несмотря на открытые окна, выходящие в сад; воздух был настолько густым, что казалось, его можно резать ножом, и Эвелина почувствовала, как капелька пота стекает по ее позвоночнику под жестким корсетом.

– Первый танец мой, разумеется, – заявил Стерлинг, увлекая ее в круг танцующих. Он танцевал так же, как жил – технически безупречно, без единой ошибки, но совершенно бездушно, механически переставляя ноги и ведя ее с такой жесткостью, что она чувствовала себя деревянной куклой. Он не смотрел ей в глаза, его взгляд блуждал по залу, приветствуя знакомых кивками, проверяя, кто с кем говорит, кто с кем танцует, собирая информацию, которая могла бы пригодиться в его деловых или политических играх. Для него этот танец был не моментом близости, а публичной декларацией собственности, способом пометить территорию.