Дарья Куйдина – Тайная страсть в викторианском Лондоне (Часть 1) (страница 3)
Когда последние крючки на утреннем платье из муслина цвета лаванды были застегнуты, Эвелина подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу, глядя на улицу, где экипажи уже начинали свое движение, разбрызгивая грязь колесами; там, внизу, кипела жизнь – посыльные бежали с поручениями, торговцы кричали о своем товаре, джентльмены спешили в свои клубы, – но она чувствовала себя отделенной от этого мира невидимой, но непробиваемой стеной. Ее жизнь была расписана по минутам: уроки французского, рисование акварелью (ибо масло считалось слишком грязным и пахучим для леди), игра на фортепиано (исключительно легкие, приятные слуху пьесы, никаких страстных сонат Бетховена, которые могли бы навести на «ненужные» мысли), прогулка в парке в строго отведенное время и в строго определенной компании. Она была птицей в золотой клетке, прутья которой были отлиты из фамильной чести, долга и ожиданий общества, и, хотя кормушка была полна отборного зерна, крылья ее атрофировались от невозможности полета.
Спустившись в столовую, где царил полумрак и запах жареного бекона, смешанный с ароматом крепкого чая, Эвелина увидела мать, сидящую во главе стола с прямой, словно проглотившей аршин, спиной; герцогиня Хавертон была женщиной, которая давно убила в себе все человеческое ради сохранения статуса, ее лицо было застывшей маской вежливого высокомерия, а глаза напоминали два кусочка льда, способных заморозить любое проявление тепла. – Ты опоздала на две минуты, Эвелина, – произнесла герцогиня, не отрывая взгляда от письма, которое она держала в руках, украшенных множеством колец, чьи камни сверкали в тусклом свете люстры. – Пунктуальность – это вежливость королей и обязанность любой уважающей себя леди; если ты не можешь управлять своим временем, как ты собираешься управлять домом своего будущего мужа? – Простите, мама, – тихо ответила Эвелина, садясь на свое место и позволяя лакею налить ей чаю; она знала, что оправдания не принимаются, что любой ответ, кроме покорного согласия, будет расценен как дерзость и бунт.
– Сегодня у нас важный день, – продолжила мать, наконец отложив письмо и вперив в дочь свой пронзительный взгляд, который, казалось, видел не Эвелину, а сумму, которую можно за нее выручить. – Лорд Стерлинг прислал записку; он намерен нанести визит сегодня после полудня и, судя по тону его послания, он собирается сделать официальное предложение. Я надеюсь, мне не нужно объяснять тебе, что это значит для нашей семьи?
Имя лорда Стерлинга прозвучало как удар молотка судьи, выносящего смертный приговор; это был человек вдвое старше ее, с холодными рыбьими глазами и руками, которые всегда были влажными и холодными, словно у покойника. Он был сказочно богат, его состояние исчислялось сотнями тысяч фунтов, его поместья простирались на многие мили в трех графствах, и он искал себе жену не для любви, не для душевной близости, а для того, чтобы украсить свою гостиную и произвести на свет наследника, который продолжит его род. Эвелина вспомнила, как он смотрел на нее на последнем балу – не как на живого человека, а как знаток лошадей смотрит на породистую кобылу, оценивая стать, зубы и ширину бедер; от этого взгляда ей хотелось пойти и вымыться в кипятке, стереть с себя это ощущение липкой оценки. – Я понимаю, мама, – произнесла она, чувствуя, как кусок тоста застревает в горле. – Но… неужели нет другого выхода? Неужели я должна связать свою жизнь с человеком, к которому не испытываю даже тени симпатии, не говоря уже о…
– О чем? – перебила ее герцогиня, и в ее голосе зазвенела сталь. – О любви? Ты начиталась своих дешевых романов, Эвелина. Любовь – это выдумка для горничных и поэтов, которые умирают от чахотки в мансардах. В нашем кругу браки заключаются на небесах, но скрепляются банковскими счетами и земельными наделами. Твой отец на грани банкротства, если ты не знала; еще полгода, и мы потеряем Хавертон-холл, мы станем изгоями, нас перестанут принимать, нам придется уехать в какую-нибудь глушь и жить на жалкие остатки ренты. Ты этого хочешь? Хочешь видеть своего отца в долговой тюрьме? Хочешь, чтобы твои младшие сестры остались бесприданницами и пошли в гувернантки?
Эти слова, произнесенные с жестокой прямотой, били по самому больному; Эвелина любила отца, несмотря на его слабости, и обожала своих сестер, Сару и Джейн, которые еще были детьми и не понимали всей тяжести нависшей над ними угрозы. Она понимала, что ее красота, ее молодость, ее воспитание – это единственный ликвидный актив, оставшийся у семьи, и что отказ от предложения Стерлинга будет равносилен предательству. Это было чувство капкана, из которого невозможно выбраться, не отгрыз себе лапу; чувство полной, тотальной безысходности, замаскированной под блестящую перспективу стать одной из самых богатых женщин Лондона.
– Я сделаю то, что должно, мама, – прошептала она, опуская глаза, чтобы скрыть выступившие слезы; в этом мире слезы считались признаком истерии и дурного тона, их нужно было прятать, глотать, превращать в яд, отравляющий организм изнутри. – Вот и умница, – голос матери смягчился, но в нем не появилось теплоты, лишь удовлетворение от того, что воля дочери сломлена. – Надень то новое голубое платье, оно выгодно оттеняет твои глаза, и не забудь про жемчужное ожерелье бабушки; Стерлинг любит традиции и скромность. И ради бога, улыбайся, Эвелина; мужчины не любят унылых жен, они хотят видеть рядом с собой солнце, которое светит только для них.
После завтрака Эвелина удалилась в библиотеку – единственное место в доме, где она могла чувствовать себя в относительной безопасности; высокие стеллажи, заставленные томами в кожаных переплетах, хранили запах старой бумаги и пыли, запах мудрости веков, который успокаивал ее расшатанные нервы. Она подошла к окну, выходящему в сад, где мрачный садовник стриг кусты роз, готовя их к зиме, и подумала о том, что она сама похожа на этот куст: ее тоже стригут, формируют, обрезают все «лишнее», все живое и дикое, чтобы она соответствовала геометрически правильной форме английского парка. Она вспомнила лето, проведенное в деревне, когда ей было пятнадцать лет, тот короткий период свободы, когда она могла бегать по лугам с распущенными волосами, когда она встретила сына местного викария, юношу с горящими глазами, который читал ей стихи Байрона и говорил о свободе духа. Где он теперь? Скорее всего, учит латыни непослушных мальчишек в какой-нибудь приходской школе, забыв о своих мечтах, сломленный реальностью так же, как ломают сейчас ее.
В библиотеке было тихо, только старинные напольные часы мерно отсчитывали секунды, словно капли воды, падающие на камень, и каждый удар маятника приближал момент визита лорда Стерлинга. Эвелина подошла к одной из полок и достала томик стихов Китса, открыв его наугад; строки о красоте, которая вечна, и о любви, которая сильнее смерти, резанули ее по сердцу. Как странно, думала она, что общество, которое так превозносит романтическую поэзию, в реальной жизни делает все, чтобы уничтожить саму возможность романтики; они плачут в опере над судьбой Тристана и Изольды, но в своих гостиных продают дочерей тем, кто больше заплатит, с цинизмом работорговцев. Эта двойственность, это лицемерие пропитывали все вокруг, от церковных проповедей до светских сплетен, и Эвелина чувствовала, что задыхается в этой атмосфере лжи, что ей не хватает воздуха, чистого, настоящего воздуха правды.
Она слышала, как к дому подъехал экипаж, как зацокали копыта по брусчатке, как хлопнула дверца; сердце ее забилось как пойманная птица, кровь отхлынула от лица, сделав его еще бледнее. Началось. Лорд Стерлинг прибыл за своим товаром. Она подошла к зеркалу, висевшему над камином, и внимательно посмотрела на себя: да, она была красива, той холодной, аристократической красотой, которая ценится так высоко, но в глазах ее была пустота, словно душа уже покинула это тело, оставив лишь пустую оболочку. Она расправила складки платья, поправила локон, выбившийся из прически, и натянула на лицо ту самую улыбку, которую требовала мать – улыбку покорной, добродетельной девы, готовой исполнить свое предназначение.
Спускаясь по широкой парадной лестнице, она видела внизу, в холле, фигуру лорда Стерлинга, беседующего с ее отцом; он стоял, опираясь на трость с золотым набалдашником, уверенный в себе, властный, хозяин жизни. Отец же суетился вокруг него, заискивающе улыбаясь, и это зрелище унижения главы рода вызывало у Эвелины приступ тошноты и острой жалости. Стерлинг поднял голову и увидел ее; его глаза блеснули хищным огоньком, он оценивающе скользнул взглядом по ее фигуре, задержавшись на талии и груди, и в этом взгляде не было ни капли нежности, только жажда обладания, только удовлетворение коллекционера, который наконец-то нашел редкий экземпляр для своей коллекции. – Леди Эвелина, – произнес он своим скрипучим, низким голосом, делая шаг навстречу и протягивая руку. – Вы сегодня ослепительны, как утренняя звезда. – Милорд, – она присела в реверансе, опустив ресницы, и вложила свои ледяные пальцы в его широкую, горячую ладонь; прикосновение его кожи вызвало у нее дрожь отвращения, которую она с трудом подавила.