Дарья Куйдина – Тайная страсть в викторианском Лондоне (Часть 1) (страница 8)

Эвелина выпрямилась, чувствуя, как китовый ус корсета впивается в ребра, оставляя на коже красные отметины, которые вечером будут гореть огнем. Это было ежедневное упражнение в самодисциплине, в умении превращать свое тело в послушный инструмент, лишенный собственных потребностей. Ей хотелось вскочить, распахнуть окно, вдохнуть грязный, но живой воздух Лондона, хотелось закричать, разбить эту нелепую китайскую вазу, стоящую на каминной полке, просто чтобы услышать звук разрушения, нарушающий эту мертвую гармонию. Но вместо этого она лишь чуть заметно кивнула и сложила руки на коленях именно так, как требовал этикет: правая ладонь накрывает левую, пальцы расслаблены, но не безвольны – поза покорности и достоинства одновременно.

– Теперь о смехе, – продолжала мадам Дюпон, останавливаясь напротив своей ученицы. – Смех леди должен быть подобен звону серебряного колокольчика – тихим, мелодичным и коротким. Никакого хохота, никаких слез от веселья, никакого открывания рта, при котором видны зубы. Это вульгарно. Это допустимо для кухарок, но не для будущей жены пэра Англии. Попробуйте. Представьте, что лорд Стерлинг отпустил шутку.

Эвелина попыталась представить лорда Стерлинга шутящим, и ее воображение нарисовало гротескную картину: Стерлинг, с его холодным рыбьим взглядом, читающий анекдот из парламентского отчета. Смех застрял у нее в горле колючим комом. Вместо серебряного колокольчика из ее груди вырвался какой-то сдавленный, неестественный звук, больше похожий на кашель чахоточного больного. – Ужасно, – констатировала француженка, поджав губы. – Совершенно лишено изящества. Вы должны тренироваться перед зеркалом, миледи. Смех – это оружие. Им можно обезоружить, можно поощрить, а можно и поставить на место, не произнеся ни слова грубости. Вы вступаете в мир, где прямая речь считается дурным тоном. Вы должны научиться говорить «нет», говоря «возможно», и говорить «никогда», мило улыбаясь и кивая. Это и есть высшая дипломатия брака.

Дипломатия брака. Эвелина мысленно повторила эти слова, пробуя их на вкус. Они горчили, как хинин. Вся ее жизнь превращалась в бесконечную дипломатическую миссию на враждебной территории, где союзником выступал человек, купивший ее за долги отца, а врагом… врагом было ее собственное сердце. Мысли предательски, вопреки всем запретам и усилиям воли, вернулись к вчерашнему дню в галерее, к темным глазам герцога Блэквуда. Он не знал о дипломатии. Или знал, но презирал ее. Он говорил то, что думал, он смотрел так, как хотел, он не прятал свою тьму за веером приличий. Его образ стоял перед ее внутренним взором с пугающей ясностью: резкие скулы, ироничный изгиб губ, и тот взгляд – пронизывающий, раздевающий, обещающий не «стабильность и защиту», о которых твердила мать, а бурю, хаос и, возможно, гибель. Но эта гибель казалась сейчас более притягательной, чем медленное удушение в шелках и бархате.

– Вы меня слушаете, Эвелина? – голос матери, вошедшей в комнату, заставил ее вздрогнуть и вернуться из опасного мира грез в холодную реальность гостиной. Герцогиня Хавертон, как всегда безупречная и неприступная, несла в руках корзину с рукоделием, но всем своим видом показывала, что пришла не вышивать, а давать стратегические указания. – Мадам Дюпон, оставьте нас. У меня есть разговор к дочери, касающийся более деликатных материй, чем наклон головы.

Гувернантка присела в реверансе и исчезла, словно растворилась в обоях, оставив после себя лишь шлейф старой пудры. Мать села в кресло напротив Эвелины, расправила юбки и посмотрела на нее долгим, оценивающим взглядом. В этом взгляде не было материнского тепла, лишь прагматизм опытного полководца, проверяющего готовность солдата перед атакой. – Свадьба назначена через месяц, – произнесла она без предисловий. – Стерлинг торопит события. Ему нужно уехать в Италию по делам, и он хочет, чтобы ты сопровождала его уже как законная супруга. Это к лучшему. Долгие помолвки порождают ненужные слухи и дают время для сомнений.

Эвелина молчала, глядя на свои руки. Месяц. Тридцать дней. Срок, отпущенный приговоренному перед казнью. – Ты должна понимать, Эвелина, – продолжила мать, понизив голос, хотя в комнате они были одни, – что брак – это не то, о чем пишут в твоих книжках. Это не вздохи при луне и не чтение стихов. Это контракт. И у тебя в этом контракте есть свои обязательства. Стерлинг обеспечивает наше положение, спасает твоего отца от позора, а тебя от нищеты. Взамен он получает наследника и хозяйку своего дома. Но есть и другая сторона… сторона, о которой не принято говорить вслух, но о которой ты должна знать.

Герцогиня сделала паузу, подбирая слова, и Эвелина почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она догадывалась, о чем пойдет речь. О той самой «супружеской обязанности», которая пугала ее до дрожи своей неизвестностью и, судя по намекам замужних подруг, неприятностью. – Мужчины… устроены иначе, чем мы, – сухо произнесла мать, глядя куда-то поверх головы дочери. – У них есть потребности, природа которых груба и, откровенно говоря, утомительна. Но мудрая жена знает, что покорность в спальне – это залог спокойствия в доме. Тебе не нужно… участвовать в этом душевно. Достаточно просто позволять. Закрой глаза, думай о новом платье, о перепланировке сада, о чем угодно. Это длится недолго. И если ты подаришь ему сына достаточно быстро, он, скорее всего, оставит тебя в покое и найдет утешение на стороне, как это делают все джентльмены его круга. И это, поверь мне, будет благословением.

Эвелина слушала этот циничный инструктаж, и внутри у нее все холодело. Мать говорила о близости между мужчиной и женщиной как о неприятной медицинской процедуре, как о визите к дантисту, который нужно просто перетерпеть. «Найдет утешение на стороне…» Значит, у Стерлинга будут любовницы. Женщины, которых он, возможно, будет желать, в то время как она будет просто инкубатором для его наследника. Это была картина такого беспросветного одиночества, такой унизительной функциональности, что Эвелине захотелось завыть. – А как же чувства? – тихо спросила она, и голос ее дрогнул. – Неужели… неужели отец никогда не любил вас? Неужели вы никогда не испытывали… страсти?

Герцогиня горько усмехнулась. На мгновение ее ледяная маска треснула, и в глазах промелькнуло что-то похожее на жалость – к себе, к дочери, ко всем женщинам их рода. – Страсть – это разрушительная сила, Эвелина. Она сжигает, оставляя после себя лишь пепел. Я видела, что она делает с людьми. Твоя тетя Луиза… она сбежала с итальянским художником. И где она теперь? Умерла в нищете в какой-то дыре под Неаполем, брошенная, больная, забытая всеми. Страсть проходит, а титул, положение и бриллианты остаются. Мы выбираем надежность, а не эфемерное пламя. Твой отец уважает меня, я уважаю его. Мы партнеры. Этого достаточно для брака. А сердце… сердце лучше держать под замком, в самом дальнем ящике секретера, и никогда не доставать оттуда ключ.

Мать встала, давая понять, что аудиенция окончена. – Сегодня вечером мы приглашены на ужин к леди Уитмор. Стерлинг будет там. Я хочу, чтобы ты надела то гранатовое колье, которое он прислал. И помни, Эвелина: никаких взглядов по сторонам. Никаких вольностей. Ты – витрина нашего дома. Не разбей ее.

Оставшись одна, Эвелина подошла к окну. Дождь снова барабанил по стеклу, размывая очертания мира, превращая Лондон в акварельный набросок в серых тонах. Слова матери эхом отдавались в голове: «Закрой глаза, думай о новом платье…». Лицемерие. Тотальное, всепоглощающее лицемерие, пропитавшее каждую пору их существования. Они притворялись добродетельными, продавая дочерей как скот. Они притворялись верующими, нарушая все заповеди, кроме одной – «не попадись». Они притворялись счастливыми, утопая в тоске.

И вдруг, как вспышка молнии, в памяти снова возник Блэквуд. Его слова в галерее: «Репутация – это то, что о нас говорят другие, а характер – это то, кто мы есть на самом деле». Что бы он сказал, услышав наставления герцогини? Он бы рассмеялся. Тем самым низким, бархатным смехом, от которого у нее мурашки бежали по коже. Он бы не стал советовать ей закрывать глаза. Он бы сказал: «Смотри. Смотри в лицо своему страху и своему желанию». – Я не хочу закрывать глаза, – прошептала Эвелина в пустоту комнаты, и ее дыхание оставило на холодном стекле туманное пятно. – Я хочу видеть. Я хочу чувствовать. Даже если это сожжет меня, как тетю Луизу.

Во второй половине дня, когда дождь на время прекратился, сменившись тяжелой, влажной духотой, в дом прибыла модистка, мадам Леблан, со своей свитой из трех помощниц, увешанных коробками, лентами и булавками. Началась примерка свадебного платья – кульминация лицемерия, апофеоз фальши. Платье было великолепным: метры драгоценного белого атласа, кружева шантильи, тысячи крошечных жемчужин, пришитых вручную полуослепшими белошвейками. Это был шедевр портновского искусства, созданный для того, чтобы превратить женщину в богиню. Но когда Эвелину облачили в него, когда затянули шнуровку, она почувствовала себя не богиней, а жертвой, которую готовят к сожжению на алтаре.

Мадам Леблан кружила вокруг нее, расправляя складки, что-то щебеча с полным ртом булавок, восхищаясь тонкостью талии и белизной кожи. Мать сидела в кресле, критически оценивая каждую деталь. – Вырез нужно сделать чуть скромнее, – заметила она. – Стерлинг не одобряет излишней открытости. Но добавьте больше кружев на рукава, это придаст образу воздушности. Эвелина стояла на невысоком подиуме перед зеркалом и смотрела на свое отражение. Белое. Цвет невинности. Цвет чистоты. Какая ирония. Внутри нее, в ее мыслях, уже не было чистоты в том понимании, которое вкладывало в это слово общество. Ее мысли были темными, мятежными, испачканными мечтами о человеке, которого называли убийцей. Она видела в зеркале не невесту, а призрака, закутанного в саван.