Дарья Корякина – Грязный Эрос (страница 3)

— Что?

— Запах. Очень слабый. Я чувствую его уже две недели. Сладковатый, как ваниль, — и ещё чуть-чуть, как нагретый янтарь. Я этот запах знаю. В детстве слышал такой в храме у бабушки. Бабушка у меня была буддистка. Она этот запах звала «дыхание Бардо».

— И что?

— Тот, у кого этот запах, — не человек.

Драго очень медленно отодвинул чашку. Очень медленно посмотрел в окно. Очень медленно сказал:

— Энн пахла ванилью. Я думал — духи.

— Не духи. Не нейро-духи. Ничего из того, что продаётся.

— Тогда кто?

— Энн — человек. Совсем человек. Слишком даже. Запах не от неё.

— А от кого?

— От того, кто за ней приходит. Драго, кто-то ходит за нашей девочкой по пятам. Заходит в твой кабинет, пока тебя нет. Трогает твою чашку. Листает твои папки. Я нашёл частицы. Завтра принесу анализ.

Драго закрыл глаза. В голове неожиданно и очень чётко всплыло лицо женщины, которое он видел во сне три ночи подряд. Лицо, которое он считал просто сном. Лицо с большим миндалевидным глазом и тонкой костью лба. Лицо, которое улыбалось ему сквозь сон и произносило одну и ту же фразу: «Я не зло. Я чистильщик.»

— Лук, — сказал Драго, не открывая глаз. — Ты в Бога веришь?

— В Бога не верю, — спокойно ответил Лук. — Я верю в резонанс. Так точнее.

— Хорошо. Тогда вот что мы будем делать.

Глава 6. Третий глаз Драго

Драго не помнил, чтобы когда-нибудь видел яркие сны. Сны его всегда шли в режиме чёрно-серого старого кино, без звука, с одной и той же повторяющейся мизансценой: коридор, дверь, женский силуэт за дверью, дверь не открывается. После гибели Аделины — жены, погибшей в теракте в парижской Опера Гарнье в 2044-м, — сны окрасились в один цвет: цвет её крови на белом мраморе фойе. Этот цвет он узнавал даже без открытых глаз. С тех пор семь лет ни один сон не приносил ему живого человека.

Три ночи назад в его сон зашла женщина.

Она шла к нему по длинному, очень узкому коридору, обшитому панелями из мокрого тёмного дерева. Стены коридора пульсировали — медленно, ровно, как дышащее лёгкое. С потолка падал свет, серебристо-серый, без источника. Женщина была невероятно высокая, с тонкой длинной шеей, бритым черепом, на котором проступали едва различимые костяные рёбра, и одним огромным глазом во весь лоб — миндалевидным, перламутрово-чёрным, бездонным. Второго глаза у неё не было: на его месте была гладкая костяная пластина. Рот состоял из подвижных хитиновых мандибул, расходящихся, как лепестки тёмного цветка.

Она остановилась в трёх шагах от Драго и наклонила голову. Голос пришёл не через уши, а сразу в висок:

— Я не зло. Я чистильщик.

Драго попытался спросить, кто она. Голос его не слушался.

— Молчи, — сказала женщина. — Скоро узнаешь. Я приду к тебе, когда ты сам меня позовёшь. До этого момента я тебя не трогаю. Ты мне нужен живым, Драго Велимир, потомок тех, кто стоял на венецианских берегах лагуны и не бежал. Ты будешь моим переводчиком на этой планете.

— Переводчиком? — наконец смог выговорить Драго.

— Переводчиком с языка тех, кто ещё спит, на язык тех, кто уже проснулся. С языка плоти — на язык резонанса.

— Я не священник, — попытался отшутиться Драго.

— Священник не подходит. Священник верит. Мне нужен тот, кто не верит, но видит. Ты видишь, Драго. С восьми лет видишь то, чего другие не видят. Ты только всю жизнь делаешь вид, что не видишь, потому что иначе тебя бы давно поместили в клинику. Я знаю про мальчика с двумя плёночными аппаратами, которого ты однажды увидел под мостом в Лугано, и которого через час нашли мёртвым, хотя никто, кроме тебя, его до этого не видел. Я знаю всё о тебе, Драго. Поэтому выбрала тебя.

Драго проснулся в три семнадцать утра, мокрый, как из реки. На подушке рядом с его головой лежал маленький розовый камешек со стразой.

Камешек был тёплый. Очень тёплый. Как живой.

Драго встал, отнёс камешек на кухню своих апартаментов на Boulevard de Suisse, положил в стакан, залил холодной водой. Постоял минуту, наблюдая, как страза играет в полумраке — снаружи гавань отбрасывала на потолок медленные блики. Потом резко вылил воду в раковину и швырнул камешек в мусорное ведро.

Через час, ложась обратно в постель, он машинально проверил карман пиджака, висевшего на спинке стула.

Камешек был там.

Тёплый.

Драго сел на край кровати и в первый раз за семь лет заплакал. Тихо, как плачут мужчины, которые знают, что им не положено: без звука, без судорог — просто два ровных ручейка вдоль носа. Он плакал не от страха. Он плакал от внезапного и совершенно невозможного облегчения. Впервые за семь лет ему сказали, что он не сошёл с ума.

Глава 7. Каре Лука

Лук Чжан-Ари сидел в своей нише на третьем этаже монакского офиса «Аномалии-9» — в маленьком кабинете без окон, который он сам себе выпросил после того, как в третий раз отказался от повышения. Кабинет был с виду пуст: стол, кресло, два монитора с голо-расширением, кофеварка, одно кресло-мешок для редких гостей, и сорок семь жёстких дисков на полке, каждый подписан корейским иероглифом. На стене висел один предмет — деревянная маска корейского шамана, чёрная, с обнажёнными зубами. Под маской мелким карандашом было написано: «не верить — но видеть».

В девять утра Лук закончил собирать пакет. Семь видеозаписей с камер семи мест преступлений за последние сорок один день. На каждой записи ИИ-фильтр, который он написал три месяца назад для совершенно другого дела, нашёл одну и ту же микробиомеханику ходьбы. Не лицо. Не одежда. Не рост — рост менялся в пределах семи сантиметров. Не цвет волос — менялся. Не возраст — менялся. А именно крошечная, неуловимая для обычного глаза асимметрия в работе таза, тончайший сдвиг центра тяжести при шаге, на полградуса больше нужного поворот стопы внутрь при отталкивании, и характерный «отскок» от земли — тот самый, какой бывает только у людей, у которых в копчике лишний позвонок.

Лишний копчиковый позвонок встречается у одного человека из четырнадцати тысяч.

В семи городах за сорок один день — один и тот же лишний позвонок, одна и та же асимметрия, одна и та же стопа.

Лук отправил пакет Драго с пометкой: «Семь раз. Лицо — маска. Тело — одно».

Через тридцать секунд Драго был у него в кабинете.

— Покажи.

Лук прокрутил запись из Лос-Анджелеса. Женщина в светлом платье шла через двор особняка на Mulholland к двери кабинета медиапродюсера. Лицо в полный профиль, ракурс безупречный, освещение мягкое. Азиатка лет двадцати пяти, очень худая, с короткой стрижкой.

— Хорошо. Дальше.

Лук прокрутил запись из Амстердама. По коридору дома на Херенграхт шла другая женщина: рыжая, в красном платье, каблуки.

— Другая.

— Лицо да. Тело то же. Смотри.

Лук наложил вторую запись на первую в полупрозрачном слое и синхронизировал по шагу. В замедленном повторе картина становилась невозможной: рыжая в красном и азиатка в светлом двигались идентично, до сотой доли секунды. Каждый микросдвиг таза, каждый угол стопы.

— Не одна женщина в двух париках, — Лук говорил очень тихо. — Разные тела с одной центральной нервной системой. Или одно тело, которое умеет выглядеть по-разному.

— Объясни.

— Если бы я мог объяснить, я работал бы не у тебя, а в Калифорнии и зарабатывал бы в сорок раз больше. Я не могу объяснить. Могу только показать.

Драго помолчал. Сел в кресло-мешок, который под ним просел почти до пола.

— Имя у неё есть?

— Сейчас. Я прогнал лицо номер семь через нашу базу антропометрии. Совпадение нашлось одно, статистически чистое. Лицо называется Марьянна Делакруа-Линь. Двадцать семь лет. Объявлена в розыск как пропавшая без вести сорок один день назад. Мать заявила. Найдена не была.

Драго сжал ладонями виски.

— А лицо номер один? — он показал на азиатку из Лос-Анджелеса.

— Марьянна Делакруа-Линь. С другим разрезом глаза и другим тоном кожи. Антропометрия совпадает на девяносто восемь процентов.

— А лицо номер три? — Драго показал на блондинку с записи из Токио.

— Марьянна Делакруа-Линь.

— Все семь?

— Все семь — Марьянна Делакруа-Линь.

Драго встал с кресла-мешка, прошёл к стене, постоял перед маской корейского шамана. Маска смотрела ему в живот пустыми глазницами.

— Лук, — сказал Драго, не оборачиваясь. — А что говорят про Марьянну Делакруа-Линь те, кто её знал?

— Я опросил троих. Подругу Кайру — гречанку, которую Марьянна однажды вытащила из притона в афинском Эксархии, — бывшего партнёра и соседку по мансарде в Лиссабоне. Все трое сказали одну и ту же фразу разными словами.

— Какую?