Дарья Корякина – Грязный Эрос (страница 4)
— «Удивительно добрая девочка. На таких всё держится».
Драго повернулся.
— Что?
— Добрая с самого детства. Подбирала бездомных животных на улицах Марселя. Вытащила Кайру из наркопритона в Афинах. Подбирала избитых незнакомцев и тащила к себе отлёживаться. Всех жалела. Ни разу никому не отказала. Кайра сказала буквально: «Если бы не Марьянна — я бы давно умерла».
Драго сел обратно в кресло-мешок. Кресло-мешок чуть слышно скрипнуло.
— Лук, — сказал Драго очень медленно. — Ты понимаешь, что мы ищем?
— Не понимаю. Но чувствую.
— Что?
— Что мы ищем не убийцу.
— А кого?
— Уборщицу.
Драго засмеялся коротко, без юмора, и потёр лицо ладонями.
— Я во сне видел женщину, — сказал он не Луку, а потолку. — Она говорила мне три ночи подряд одно и то же. «Я не зло. Я чистильщик».
Лук не вздрогнул и не удивился. Просто кивнул, как будто услышал прогноз погоды.
— Тогда нам нужно её найти, — сказал он. — Не для того, чтобы задержать. А для того, чтобы спросить, какую именно грязь она убирает. И почему её больше нет в её собственном теле.
Глава 8. Жёлтый бант
В девятнадцать ноль-ноль Энн вышла из здания «Аномалии-9» с улыбкой, которая через семьдесят метров погасла полностью. Жёлтый бант она сняла ещё в лифте, скомкала и бросила в сумочку. Походка её, лишённая зрителей, выпрямилась и стала жёсткой. Она пересекла Boulevard de Suisse, не глядя на светофор, спустилась к набережной и поймала автономный кэб.
Машина провезла её через Монте-Карло, затем через тоннель под скалой, и остановилась у старого дома в Ла-Кондамин с глухими ставнями. Энн вышла, набрала код на домофоне старого образца, поднялась без лифта на четвёртый этаж, открыла дверь без таблички.
Внутри сидел человек, которого в «Аномалии-9» не знал никто, кроме самого верха. Лет шестидесяти, худой, седой, без определённого лица — то ли бельгиец, то ли датчанин, то ли никто конкретно. Дорогой серый костюм без галстука и очки без оправы. На столе перед ним лежали папки. На одной из папок было написано от руки: «Велимир Д. — материал».
Вивьен знала его имя: Альбан Морэ. Седой. Le Gris. Впрочем, в комнате сейчас Вивьен не было.
— Ну? — сказал человек, не здороваясь.
— Сегодня он показал мне семь жертв. Всё, что у них по делу «Опал», — Энн произнесла кодовое имя без интонации.
— Кому ещё показывал?
— Только мне. Лук уже знает — у него свой канал. Драго доверяет Луку больше, чем себе.
— Хорошо. Дальше.
— Драго ведёт себя странно. Вчера ночью я слышала, как он плакал в кабинете. Сегодня утром у него красные глаза. Он что-то узнал.
— Что узнал?
— Не знаю. Не сказал. Я… — Энн запнулась. — Я не могу его расколоть. Он не такой, как вы говорили.
— Какой же он?
— Видящий, — Энн произнесла слово, которое сама не вполне понимала. — Он смотрит на меня и видит насквозь. Я каждый раз чувствую себя голой изнутри. Когда он меня трахает, я чувствую, что он жалеет. Не как мужчина женщину, а как человек человека. Я этого не выношу.
Человек напротив снял очки и медленно протёр их шёлковой тряпочкой.
— Девочка, — сказал он мягко. — Тебе двадцать один. Ты не первая моя девочка. Сделаешь то, что должна, и получишь то, что обещано: апартаменты в Лозанне, машину, паспорт без ограничений и место в структуре за пределами Монако, чтобы тебя никто не нашёл. Если не сделаешь — пойдёшь под международную юрисдикцию как пособница убийце семи человек. У меня всё подготовлено. Выбирай сама.
— Я выбрала уже давно. Просто…
— Просто что?
— Просто мне жалко его, — сказала Энн и впервые за разговор подняла глаза.
Человек улыбнулся очень тонкой улыбкой.
— Жалко — пройдёт. Жалко — химия. Через неделю забудешь.
— А если не забуду?
— Тогда я тебя пожалею. По-своему.
Энн понимающе кивнула, встала и пошла к двери.
— Один вопрос, — сказала она в дверях.
— Какой?
— А кто такая та женщина? Та, что их всех… та, которую мы ищем.
— Не твоё дело.
— Но если я в неё врежусь? Если она придёт за мной?
— Не придёт. У тебя в крови уже две недели стоит маркер. Если она приблизится к тебе ближе чем на двадцать метров, ты почувствуешь жжение в области грудины и у тебя двадцать секунд, чтобы отойти. Хватит.
— А если не хватит?
— Тогда ты будешь, девочка, отличной жертвой. И мы наконец получим её биоматериал на твоём теле. Я был бы тебе за это весьма благодарен. Посмертно.
Энн закрыла за собой дверь, не сказав до свидания. На лестничной клетке она прислонилась спиной к старой штукатурке и постояла минуту с закрытыми глазами. Снаружи сквозь щель в ставне тянуло ночным морем. В груди ничего не жгло. Маркера она не чувствовала. Она вообще ничего не чувствовала, кроме одной острой, новой, неприятной мысли:
«Кажется, я не та, кем была вчера. Кажется, во мне за последние сутки что-то сломалось».
В этот самый момент в двух кварталах от неё, в маленьком кафе над гаванью, Вивьен пила чёрный чай без сахара и через голо-окно очень внимательно наблюдала за домом с глухими ставнями, из которого через семь минут вышла Энн. Вивьен видела жёлтый бант, торчащий из сумочки. Видела бледную полоску шеи над воротником. Видела, как Энн неровно переходила улицу под монакскими фонарями — их свет был платиновым, почти медицинским, и ложился на асфальт ровными прямоугольниками.
Резонансный сканер в правом виске Вивьен — орган, вмонтированный в её гуманоидный череп между лобной и височной костью — тихо звякнул и выдал короткий вывод на внутреннем дисплее:
ОБЪЕКТ: женщина, 21 год. Резонанс — 0.31 из 1.00. Порог планетарного выживания — 0.42. Подлежит зачистке. Класс приоритета: средний. Заметка: связана с объектом наблюдения «Велимир». Рекомендация: чистку отложить, использовать как канал.
Вивьен допила чай, оставила на столике купюру и встала. Платиновый свет фонарей лизнул её лицо снаружи, сквозь биостекло, — лицо Марьянны Делакруа-Линь, живое до последней поры, тёмное до последней ресницы.
«Используем как канал», — повторила она про себя.
И в первый раз за сорок один земной день улыбнулась той самой улыбкой, которую Марьянна Делакруа-Линь улыбалась ровно один раз в жизни — когда вытащила Кайру из афинского притона и поняла, что та будет жить.
Улыбка эта была её. Не Вивьен. Марьянны.
Вивьен на ходу прикоснулась пальцами к виску и тихо сказала на своём языке — языке Аррай-Тэ, языке серебряных деревьев планеты в системе Эпсилон Эридана:
— Спасибо, девочка. Я слышу тебя.
Внутри неё, в очень глубоком слое, где раньше у Марьянны было сердце, кто-то улыбнулся в ответ.
Глава 9. Марьянна из Сайгона
Вивьен лежала в ванне лиссабонской мансарды, на верхнем этаже дома с облупленными изразцами азулежу цвета вечерней волны. Снаружи брезжил рассвет, и где-то далеко внизу, за черепичными крышами Алфамы, плыл гудок двадцать восьмого трамвая — хрипловатый, как вздох человека, который устал просыпаться. Вода в ванне была горяча почти до ожога — температура, которую гуманоидная оболочка Вивьен переносила без следа, а вот человеческая кожа Марьянны Делакруа-Линь должна была уже белеть и пузыриться. На бортике стояла плошка с морской солью крупного помола, плитка чёрного шунгита и серебряное блюдце с девятью каплями её собственной крови. Кровь не сворачивалась: состав её был стабилизирован на молекулярном уровне.
Раз в семь земных суток ей требовалось входить в режим интеграции. На Аррай-Тэ это называли «слышать носителя» — открывать запечатанные архивы памяти, прожитой до контракта, позволять ей подниматься сквозь биохимию тела, как поднимается со дна взмученный ил: медленно, клубами, в строгой дозировке. Иначе — перегрузка, коллапс, выгорание нейронных цепей. Сегодня был пятый сеанс.
Тело Марьянны перестало быть чужим уже через неделю после контракта. Но память Марьянны оставалась упакована в плотный пакет в зоне правого гиппокампа, и каждый сеанс разворачивал один-два слоя. До сегодняшнего дня Вивьен видела самое раннее: Сайгон, первые шесть-семь лет. Жара в восемь утра такая, что асфальт мягчает. Запах жареных пружинных рулетиков и гнилых лонганов у уличного лотка. Мопеды в три слоя, непрерывный гул рожков. Мать — Линь Тхи Хоа — поёт в баре «La Pagode» на улице Дон Кхой: низкий, дымный голос, фламенко и торч-баллады вперемешку, французский репертуар с лёгким вьетнамским акцентом, публика — в основном экспаты и туристы, которым нравится эта особенная меланхолия полутропического вечера. Отец — Тьерри Делакруа, длинный, рыжеватый, с «Лейкой» на груди — фотографирует всё подряд: рынки, пагоды, рыбаков на протоке Те Нгэ, и мать тоже фотографирует, всегда тайком, чтобы та не заметила и не закрылась. На этих снимках Линь Тхи Хоа всегда смеётся. Все эти эпизоды были тёплые, пронизанные запахом дешёвого рома и апельсиновой цедры. Вивьен проживала их с любопытством антрополога: «Вот, значит, как у них устроено раннее счастье».
Сегодня архив подал ей четырнадцать лет.