Дарья Комиссарова – Осмос (страница 9)

Без сил я медленно брела по коварной нескончаемой дороге ради того, чтобы только не стоять, продолжать движение наперекор всему. Знала, остановка равна падению в бездну. Рисковала стать частью этого глухого пространства, увязнуть навсегда в омерзительном холоде. На голову словно был надет целлофановый пакет, вынуждена была дышать через него, и это была задача не из легких. Кажется, стенки моей трахеи прилипли друг к другу от тех усилий, которые я тратила на вдох. Впереди, чуть левее дороги зияло инородное пятно. Возможно, это была лужа. Приблизилась к ней. Метровая дыра в почве одновременно лежала на земле и парила в воздухе. Это была не вода, а скорее хаотично двигавшиеся песчинки, напоминавшие белый шум телевизора. Масса была сплошь черная, но не однородная. Видимо, даже у этого цвета есть оттенки. Быстро нашарила в кармане монетку. Кинула в центр пятна. Звука падения не было. Субстанция сожрала попавший в нее предмет. Мгновенно сожрала, без остатка. Я попятилась от нее и силилась двигаться дальше, придерживаясь хода тропы. Глаза щипало, как в солевом растворе. Как же страшно было быть одной, по-настоящему одной! Помощи не будет, звать некого. Рассчитывать приходилось лишь на свои хилые, еще недавно детские ручки и ножки. Глупо. Пусть только захотел бы кто-то или что-то разделаться со мной и – вуаля! Желание было бы исполнено, мне совершенно нечего было противопоставить даже малейшей опасности. Я была как мышь в аквариуме с питоном: оставалось только дрожать и надеяться на милость хищника. Вот уже и нет было вокруг сада – теперь окружали меня едва знакомые неприветливые кирпичи; из них были сложены застывшие громады зданий; каждое окно – омут, из которого выглядывал черт, готовый поведать мне последнюю сказку. Ровный стук моих подошв по грубому асфальту был так чужд этой улице. Если вслушаться, то кроме воя ветра можно было различить скрежет, шуршание и непонятные режущие слух удары. Из тумана у меня на пути материализовался прохожий. Он восстал словно из-под земли, мгновенно и беззвучно. Нет, не ждала я ничего хорошего от нашей встречи – оцепенела, сжала кулаки, чтобы оставаться в сознании, не упасть без чувств на твердый тротуар.

Как кошка, почуявшая опасность, выгнулась, ждала нападения, замерла, даже дышать перестала, вся собралась в комочек из чистого напряжения. А он, мой мучитель, двигался медленно, неотвратимо, прямо на меня – казалось, что его ботинки не касались земли. Дымчатое пальто, шляпа, чтобы скрыть лицо. Все ближе, ближе, ближе… И вот – между нами больше не было ни одной свободной клетки, не было путей к отступлению. Вся была в его власти, как на ладони у этого монстра, и ему оставалось только прихлопнуть меня второй рукой, будто букашку. Убивать меня он не спешил, а только изучал режущим взглядом. Я стояла одна посреди неизвестной улицы в мертвом мире, рядом громоздилось существо на три головы выше и раза в четыре шире; одного удара его хватило бы, чтобы искрошить мое тело; слушала его негромкое зловещее дыханье – и так прошла целая вечность.

– Что с тобой сделать… – раскат грома, не голос: властный, мощный, прямо у самого уха, а в ответ были лишь мои тяжелые вдохи. Он был так близко, слишком близко. В его интонации звенел весь гнев и презрение. Он приказал, но я не могла подчиниться. Я была котенком в руках у злобного садиста. – Слышишь, дрянь! Не смей здесь появляться! – его слова били долотом по моей голове. Я зажмурилась. Больше ничего не могла сделать.

Он резко отступил на полшага. Крикнул какую-то дикость, нечеловеческой силой поднял меня за воротник и шмякнул о кирпичную стену.

Капля четвертая, увесистая

Вокруг моей безжизненной тушки столпились прохожие, думали: то ли плохо мне стало, то ли просто малолетка пьяная или обкурившаяся; а подойти, спросить никто не решался – стояли зеваки, смотрели исподлобья.

А мне теперь было на все плевать, я была на своем месте – в сладкой, солнечной, а главное живой атмосфере – отдышалась маленько и пошла домой: опасность миновала, прошла и нет ее, а обо всем остальном стоило подумать завтра. Дома телефон разрывался от Динкиных настойчивых звонков и сообщений. Она думала, я возьму трубку и выслушаю ее «где была, зачем ушла, нас бросила-а-а-а», будто я не знала, что она скажет. Обычная жизнь внезапно стала такой предсказуемой, а люди виделись мне теперь не более чем муравьями, копошащимися в помойке. Врать и оправдываться не хотелось, да и было бы перед кем. Все равно никому из подруг не было интересно, что со мной действительно происходило. Никто никому не был нужен, никто никого не волновал хотя все старательно делали вид, что это не так. У каждой была своя маленькая цифровая мусорка, откуда она выковыривала свои маленькие радости. Я воображала, каково было бы выложить правду, сказать, что пока, мол, вы там фигней страдали, я уже в иной мир смоталась, да еще и связи с местным жителем завязать успела. Но вместо этого просто выдернула шнур из телефонной розетки, вырубила мобильный, взяла общую фотку нашего класса. На ней слева было изображено такое желанное, такое до боли красивое лицо моего любимого. Как бы я хотела тогда обнять его плечи и прикоснуться губами к загорелому лбу. Его сильные руки прижали бы меня к груди, и ласковый шепот на ушко разогнал бы все страхи, как завтрашний дождь. Завтрашний дождь. Поцеловала милое сердцу изображение и в куртке легла на кровать. Заснула, как только моя голова коснулась подушки: уж больно это было утомительное занятие – путешествовать в чистилище и обратно.

Существование с того дня стало совершенно невыносимо: то и дело проваливалась в гибельное чрево чужой реальности, иногда на несколько минут, иногда на несколько часов. Заложница замкнутого круга, демонического вертепа. Безошибочно узнавала смрад падали и сточной сырости, преследующий меня везде. Сосуды глаз лопались, лечебные капли не помогали. Зрение садилось с ужасающей скоростью. Проблемы с дыханием начались и в обычной жизни. По три раза за ночь просыпалась продышаться. Кожа стала тонкой, на ней постоянно выступала крапивница. Эти пытки повторялись ежедневно. Была истощена и духовно, и физически. В основной своей массе погружения в темную клоаку были ужасны, доставляли мне нестерпимую физическую боль, иные можно было вытерпеть, вытереть слезы и идти дальше. Подчас видела очертания Никлеона, просто выглянув вечером в окно, а там вместо зеленых деревьев зияли мертвые коряги; через мгновенье двор приобретал прежний вид, но вот раны на душе заживали, к несчастью, не так быстро. Но самое отвратительное было, когда приходилось часами блуждать по монотонно серым улицам кошмарного города, прислушиваться, не шел ли кто по моим следам, прятаться от прохожих, созерцать похоронное убранство зданий, искать путь на волю, зная, что игра шла по правилам, о которых я не имела и малейшего представления. Освобождение чаще всего приходило неожиданно: мираж рассеивался так же быстро, как появляется. Когда я, наконец, выбиралась из смертельного лабиринта, наступало всего лишь облегчение, ведь осознавала, что вскоре предстоит продолжить прогулку. Видимо, человек действительно ко всему привыкает: больше не теряла сознание, не паниковала – просто, отчаявшись, повиновалась судьбе. После встречи с великаном у парка нашла в своем кармане странный предмет: тяжелую, величиной почти с ладонь штуковину из темного металла. Вещь была округлой формы, ее поверхность испещрена непонятными рисунками-символами, выведенными золотой нитью. Прослеживалась четкая геометрия узора: много треугольников, замешанных в некой последовательности, и примесь черточек разной длины и направления. Это было похоже на амулет или еще что-то в этом роде. Поиск подобного в интернете не дал результатов. Все же я чувствовала, что эта игрушка – подсказка к разгадке природы Никлеона. От нее сочилась энергия, но мне, как обычно, достался опасный техприбор без инструкции.

Интересно, что стоило приложить диск к открытому участку кожи, как он прилипал к плоти, при этом раздавались еле слышные звуки «кша-кша-кша», и пробегал неприятный холодок. После контакта с загадочным предметом кожа выглядела морщинистой и мягкой, словно несколько часов провела в воде. Иного действия приобретенного артефакта я на себе не испытала, да и полезной информации из него вытянуть не удалось. Засунула предмет подальше под кровать, в укромный тайничок, до лучших времен.

Все думала, думала над тем, чего хотел от меня этот Никлеон, будь он четырежды проклят! С грустью и тягостным привкусом безысходности отдавала себе отчет, что разобраться была не в силах. Вроде я там освоилась, не сопротивлялась, искала ответа, но не находила. Первые провалы в этот мрак были как проба пера. Меня ощупывали, смотрели, не окочурюсь ли я там, в этой пульсирующей бездне. Выяснили: нет, нормально, живучая. Будем брать такое качественное мясо. Чувствовала – теперь это было мое дело. Мое и больше ничье. Рука провидения возложила смердящий груз на мои плечи. И от этого щемило, сосало под ложечкой. Изо всех сил старалась не подавать родителям повода для беспокойств. Они, как и прочие предки, видели то, что желали видеть: «девочка усердно учится, совсем устала бедняжка, все эта новая программа, реформа образования, экзамены ГИА, ЕГЭ, вот когда мы учились…»