Дарья Комиссарова – Осмос (страница 7)
Нормально и закономерно, ординарно и естественно, что в моей донельзя подростковой жизни существовала отрада. Бывало, сижу за партой и чувствую на своей спине тяжелый и вместе с тем опьяняющий взгляд. Это смотрит мальчик, который давно, и не сказать, что безответно, в меня влюблен. Под этим ласковым и восхищенным взглядом я таяла, превращалась в счастливое, воздушное существо без проблем, забот и суеты. Эти редкие минуты абсолютного блаженства, осознания собственного могущества дурманили не хуже спиртного, но самый смак – когда я оборачивалась и наши глаза встречались всего на мгновенье. В эту секунду мы читали души друг друга, как хироманты, проникали в прошлое и будущее, а в настоящем обнаруживали, что нет ничего, кроме моря наших зрачков. Дальше наступал момент ужасного смущения – один из нас обязательно отводил взгляд, конфузясь и нервно улыбаясь. Кому нужны были поцелуи и тому подобное, когда существовала такая сверхтелесная, оптико-волоконная связь первой любви.
Тем временем духота класса решила совсем уморить меня. Что-то нехорошо себя почувствовала: в глазах потемнело, тяжелый булыжник оттянул желудок и все прилегающие внутренние органы, да еще и тошнота накатила. Тщетно пыталась бороться с нахлынувшими ощущениями. Не получилось. Так я до конца урока не выдержала бы, грохнулась бы у всех на виду в затяжной обморок. Попросилась выйти, получила согласие, выползла из класса, окутанная любопытными взорами одноклассников. Несколько мгновений боролась с дверью, та мне в отместку захлопнулась за спиной с оглушительным грохотом, словно сделана была не из ДСП, а из железа и весила тонны три. Внезапно я попала вовсе не в школьный коридор, а в место совсем незнакомое. Дышать здесь было тяжело, почти невозможно, воздух был просто свинцовый и приобрел затхлый, ни с чем не сравнимый запах гнили, помоев, застоявшейся воды и еще чего-то неуловимо мерзкого. Удушье наступало стремительно. В панике дернула ту самую мстительную дверь, но она не поддалась. Сильней и сильней, вкладывала всю себя в это действо. Но нет, это было бессмысленно, как пробивать кирпичную кладку голыми руками. В момент я осознала, где нахожусь, и что это было повторение того самого незабываемого вечера. Затравленно озиралась по сторонам: это был совсем не мой старый знакомый третий этаж – может и он, но если только после ядерной войны. По спине бежали прыткие мурашки, тело оцепенело и кидало электрические сигналы куда попало: то рука дернется, то вена на шее. Я совершенно утратила контроль. Вдали, в другом конце этой ужасной коробки из бетона виднелся серый страшивший меня свет. Холод завладел органами, рвал и метал внутри. Моя печень, желудок, селезенка были словно в стиральной машине. Все в чреве крутилось и вертелось, подталкивая к гортани непереваренные куски завтрака. Коснулась стены, она была такая ледяная и враждебная, словно вонзала острое лезвие ножа мне в пальцы. Почувствовала боль от прикосновения к окрашенной поверхности, но руку убрать не смогла: стена меня держала, как будто я мгновенно примерзла. Вокруг было опасно тихо, как в военном бункере, но я почему-то все отчетливее слышала эту тишину – она была живая и ненавидела меня, желала, чтобы я немедленно исчезла, умерла – и я знала, что сердце мое сейчас разорвется. Боже, как было страшно! Невыносимо. Мне бы закричать, но холод сковал все, губы и ноздри. И тут я, к несчастью, осознала, что это за запах – это было зловоние смерти! Так пахнет тело, которое начали поедать бактерии. Когда в детстве я, на беду, первой нашла тельце сдохшей бродячей собаки, душок был тот же. Не было сил стоять, опустилась на колени, коснулась ледяного пола – он был ничем не лучше стены, тащил меня в свои крепкие объятья. От привкуса желудочной желчи мня мутило. Впереди, сзади, снизу, вверху – везде была тьма, нет не черная, умиротворяющая тьма ночи, а чужая, злая, сине
Крутилась мысль, последняя и еле слышная: «Нет, я не поддамся, я убегу, как тогда, от страшного врага, убегу, и даже острое лезвие ветра меня не догонит». И вот я уже летела сквозь сужающуюся трубу коридора, глотая кисель из мертвого кислорода, к источнику чужого света. Там была лестница, там был выход, там была моя надежда. А холод и тишина вонзали в тело копья. Кусала губу до крови. Бежала, но темнота набрасывала сети, она сжимала силки, каждый шаг – невыносимая физическая боль, каждый вдох – кол в сердце; и лишь теплая, родная струйка крови, ползущая по подбородку, была моя союзница, не давала остановиться. Говорила: ты жива, еще жива, беги. Но я не бежала, а пробиралась сквозь желе агрессивной материи – без слез, без мыслей, без себя. Тело мне только мешало, бросить бы его здесь и двигаться дальше свободной. Но так было нельзя. Надо было тащить этот неуклюжий кусок мяса через густую воздушную пакость. Вот уже стояла на лестнице, запинаясь о собственные ноги, ступень за ступенью приближалась к своей цели: черной, ледяной двери, ведущей в моей реальности в медкабинет. Навалилась на нее всем телом и даже душой, и она поддалась – мы с ней обе упали в желтый, электрический свет; я совершенно потеряла голову от глотка чистого летучего воздуха и, опускаясь на паркет, увидела ошалевшие глаза медсестер.
Капля третья, мутная
Они все около меня столпились, привязались, спрашивали, советовались, ругались; мама и отец тоже были здесь, присоединились к общему гаму, щупали меня, таблетки пихали; а я лежала в теплой комнате на кушетке, и мне ничего не надо было – кроме как дышать, поглощать живительную субстанцию и выпускать ее обратно, удивительно, прекрасно. Настоящее счастье, и больше ни о чем не просила… засыпала… пробуждалась… рассудок то и дело оставлял меня, думать было тяжело, мысли разбегались в разные стороны, и никак их было не собрать воедино. Как комочки ртути, они беспорядочно катались внутри пустой головы. Уши закладывало. Родители аккуратно затолкали меня в машину, повезли домой, уложили мою размякшую тушку на мягкие кипенно-белые простыни и примостились рядышком, молча глядя на меня. Мама плакала, отец ее обнимал, успокаивал, а у самого тоже глаза были на мокром месте. Что они так расстроились? Я же не умерла? Да нет, не может быть! Я все еще принадлежала этому миру, я все видела, слышала, дышала. Минди жива, слышите?! Не надо меня оплакивать!
– Миннннди жива, не нннадоооо, – услышала я свой слабый голосок, а потом мамин всхлип, и ощутила, как папа нежно положил горячую руку мне на лоб. От этого прикосновения стало спокойно, и я заснула: тихо, безмятежно, только бы не навсегда.
Так странно было осознавать себя мертвой. Словно в детстве слушать ссору родителей, понимая, что сделать ничего не можешь, а очень хочется: ощущение полного бессилия. Признаться, на какое-то время я и вправду решила, что умерла. Обычно говорят: «Я чувствовала близость конца». Но не в моем случае. Конец был не близок, он просто стал отправной точкой моего существования. О чем думать, когда галлюцинации становятся реальны, ощутимы, осязаемы? Непомерную тяжесть в груди – вот что чувствует мышь за мгновенье до того, как мышеловка захлопнется. Ее чувствует лань в лапах львицы, висельник в момент, когда веревка сожмется на шее. К счастью для меня, та секунда была и концом, и началом. Но началом чего – я не знаю.
Нашпигованная таблетками, как запеченная хрюшка яблоками, через неделю сидела за своим письменным столом, вертелась на стуле с колесиками в такт негромкой музыке от дорогой сердцу французской певицы. Наконец меня оставили в покое, а то родители, брат и еще тетя, приехавшая к нам по случаю несчастья «оказать посильную помощь», поочередно несли вахту у моей постели. По официальной версии у меня случился обморок от переутомления и возможны рецидивы. Без сопровождения меня отпускали только в туалет, хотя тетя Ира и на свидание с белым другом порывалась меня сопроводить, но, к счастью, благомыслящие предки ей запретили, по этическим причинам, как вы понимаете, а то пришлось бы делать свое черное дело под пристальным надзором услужливой родственницы. Я, без сомнения, ее люблю – и в обычной ситуации мы очень дружны, мало сказать, души друг в дружке не чаем, – но, в связи с текущим моим положением, ее пребывание в доме стало в тягость.
Излишнее внимание к трудностям человека чаще всего мешает, чем способствует разрешению проблемы. Как ни странно, искренне надеялась, что сошла с ума, подцепила мозгового паразита, сбрендила, помутилась рассудком и страдала бредовым расстройством. Иначе – если все это было настоящее и этот холодный дом тьмы существовал на самом деле – шансов не было. Я пропала. Следующий раз станет финальным. Фатально-финальным. Финально-фатальным. Смерть представилась мне в понедельник, в прошлую среду мы закрепили знакомство, теперь она знает меня в лицо. Кажется, она даже пожала мне руку со словами: «Сейчас много работы, прости, не до тебя, как только будет свободная минутка, я зайду. Не переживай, не забуду. Я женщина серьезная». И тут же воображала себя в развевающемся белом платье, привязанной к отвесной скале, где-то на маленьком тропическом острове посреди Тихого океана. Ветер теребит кудряшки, солнце ласкает складки платья, море лижет берег; я жду, когда прилетят огромные хищные птицы и склюют мое тело. Ожидание мучительнее, чем сам процесс. Самые жестокие воины-мясники не убивали своих врагов сразу. Именно томительное ощущение неотвратимости смерти в глазах пленника доводило их до экстаза. Я жрица Великого Круговорота Жизни, его рабыня и наложница. Господин привязал меня к скале, на съедение птицам, чтобы начался новый виток: родилась следующая светловолосая, синеглазая девчонка, ее назвали Минди, она любила, страдала, черпала жизнь ложками и ведрами – и со временем, как и я, уступила место следующей. Все мы должны умирать, чтобы он один длился вечно, наш господин Великий Круговорот Жизни.