Дарья Комиссарова – Осмос (страница 6)

Осенний Санкт-Петербург наряжен, как девица на первом свидании. Яркий, пестрый, согрет последними лучами желтого солнца. Из каждой щели зияет торжественное настроение этого грозного красавца. Дух царских балов проносится по улицам и переулкам, все дышит славным восемнадцатым веком, расцветом великой империи. Желтые, красные, зеленые листья кружат и вьются в воздухе. Все парки, скверы, сады утопают в бесконечном красочном море. Здесь душа Петра, такого важного и деятельного, игривое настроение благородного властного мужа. Кажется, что дома выкрашены в яркие цвета. Из них струится жизнь. Эта бешеная, странная архитектура захлестывает воображение. Самая прекрасная классическая музыка звучит неведомо откуда. Все вокруг живет в ритме вальса. Он и есть сама жизнь, заменяет собой кислород. Город, как разодетый молодой вельможа в рюшках и дорогом камзоле, напомаженный и накрахмаленный. Выставляет вперед широкую грудь, кичится каждой деталью, каждой фреской, узором решетки, кусочком мозаики. Этакий франт, сердцеед, любитель пышных пиров и веселых танцев. Аромат его французских духов витает в воздухе. Задира, забияка и хвастун. Когда он такой – ничего плохого не случается, словно все зло забывается и остается лишь абсолютная красота. Она в каждом доме, переулке, канале. Она смотрит из окна, прячется под скамейкой, отражается в золотых куполах соборов. Блеск невской воды манит и гипнотизирует. В такой Петербург влюбляются, им грезят и дышат.

Петербург белых ночей – вальяжный, как высокородный старец. Чопорный, сдержанный. Серо-зеленый, он многого себе не позволяет. Заставляет каждого горожанина подчиняться его правилам. Он формален, организован, все в нем на своем месте и нет ни тени улыбки на строгом лице. Этот старец видел многое, наблюдал дни расцвета и заката. Холод гранита проникает в душу. Он столица, хоть и бывшая. Он центр науки и культуры, он хранитель богатой истории, но никогда не откроет свои кладовые. Он не хвастается золотом и всегда неукоснительно блюдет субординацию. Его стражи, грозные львы, всегда начеку. Сейчас они застыли, но чуть только почуют своеволие – накинутся и растерзают каждого, кто осмелится противиться настроению города. Мудрый, он заставил даже время подчиняться своим правилам. Солнце мягко светит всю ночь до нового рассвета. Даже оно преклоняется перед силой и могуществом питерских титанов. Геометрия везде, геометрия во всем. Это город тихого созерцателя, ценителя и эстета. Восхищайся мной, но безмолвно – говорит Санкт-Петербург. Я устал, но стоять здесь буду еще долго. Никто, кроме меня, не справится, я знаю это. Величие на века поселилось в его каменном сердце.

Город-замок. Это Питер в туманный или дождливый день. Загадочно-серый, как из книги о вампирах и оборотнях. Он угрожающ и надменен. Он похож на паутину, куда попадаешь и не можешь выбраться, он холоден и строг, приоткрывает свои болотные корни. Дикая, необузданная земля – могучая стихия, так долго томившаяся под тяжестью ледника, обиженная, суровая, угрюмая и властная, как древняя богиня – дает о себе знать. Ее характер непредсказуем, воля мстительна и коварна; и миллионы костей, оставшиеся покоиться в ней в годы основания города, выходят на прогулку. Все поверья и легенды оживают, страхи возвращаются, суеверный ужас охватывает каждого жителя. В воздухе столько влаги, словно ты под водой, в пучине мирового океана. Черные невские воды бушуют и в смертельной схватке бьются с ветром и налетают на гранит набережных. Ничего хорошего нельзя ждать от города, самим своим рождением погубившего толпы народу. В такой день вся его кровавая история, жертвы и смертоносное предназначение выползают наружу из каждого просвета. Я вижу в нем сходство с острым клинком, хоть и начищенным до блеска, но с вновь проступившей кровью. Он напряжен и готов к атаке. Он видел немало схваток, он орудие смерти, шедевр военного искусства: прекрасен, но по сути своей кровожаден и создан лишь для того, чтобы крушить все вокруг. Хищная натура, страж северных границ. Притаившийся дикий зверь или может быть ящер, и только глаза горят во тьме. В таком своем состоянии Питер любит шутить, доводя до сумасшествия и даже самоубийств несчастных обывателей. Так много народу лишились рассудка под его пасмурными сводами северного неба и грозовыми тучами! Город как живое напоминание мощи природы: сколько ее ни втискивай в каменные силки, она вырвется и обратит всю силу против обидчиков. Плотоядная, свирепая, неукротимая, жаждущая отмщения. Таким я его боюсь и пред ним преклоняюсь.

Три самых главных его лица: грозная ведьма-кормилица, юный франт и задумчивый старец, но есть еще утренний Петербург – прекрасный, насыщенный яркими красками и золотым блеском солнечных лучей, освещающих его таинственные фасады. Он игрив, как ребенок, и прост, как тот же младенец. Ни капли надменности не остается в это время. Просто открытый всему новому, молодой и мечтательный город, чуть тронутый зимним морозом. Есть вечерний Петербург, он красно-коричневый. Нарисован светом фонарей, загадочен и пуст. Идеальное место действия детектива. Так и кажется, что кто-то идет за тобой по одиноким улицам. Город выглядит точь-в-точь, как чистое полотно, куда можно вписать что угодно. И еще много масок он носит, но я люблю их все, без остатка, кроме той, что увидела мартовским вечером две недели назад. Это лицо ужаса и мертвечины я хочу поскорее забыть.

Однажды я пыталась поведать Дине о своих дивных впечатлениях от прогулок по городу, но, видимо, это была не самая лучшая почва для задушевных разговоров. Я вполне отдавала себе отчет в том, что все это только мои ощущения, образы и больше ничего. Но все равно так хотелось поделиться своими мыслями с кем-нибудь «способным понять». Увы, прожженная материалистка и чикуля Ди не считала что-либо прекрасным, пока об этом не написали в Cosmo.

Немного дружбы, щепотка романтики, семья и любимый город составляли мое существование до того, как я прогулялась до «Райского уголка Никлеона» и обратно. Повседневность отравляла только клоака, именуемая школой, и небо над головой было лазурным и ярким. Но этот март внес серьезные коррективы в мои планы жить долго и счастливо.

Не думайте, что я просто утонула в море рутины, и не было с моей стороны попыток найти злополучное кафе, разобраться с этой чертовщиной. Я исколесила весь район в поисках старомодной вывески и тяжелой деревянной двери с облупившейся горчичной краской, но ничего даже отдаленно напоминающего искомое заведение не обнаружила. Да простит меня агент Малдер, уж он бы нашел штук десять, да еще и тарелку, причем летающую, в качестве премии. Минди же осталась ни с чем и заставила сознание принять как факт, что захиревшее чудовище и все остальное просто пригрезившийся мне при температуре кошмар. Проще верить, что событие, не укладывающееся в голове – выдумка. Хотя мое сердце было убеждено: все, что я видела и что чувствовала в тот самый вечер, произошло в действительности. Но кроме воспоминаний у меня не было ни малейшей улики, ни единой ниточки, ведущей к правде. Мама выбросила всю одежду, бывшую на мне в тот вечер, а сумку постирала. Теперь замшевая котомка выглядела почти как новенькая, только цветом бледнее. Последние вещественные доказательства реальности «Райского уголка Никлеона» канули в Лету. Меж тем версия галлюцинации, сна, эфемерного видения, напротив, подкреплялась с каждым днем. Бунт гормонов, непосильные школьные нагрузки, весенний авитаминоз. Нелегко было быть дочерью врача и медсестры – это сформировало специфическое мировоззрение.

Сегодня за окном была великолепная погода: апрель вступил в свои права, а глобальное потепление сделало его на редкость теплым. Северяне вроде нас, петербуржцев, в душе искренне радуются смене климата. Глядишь, и курортным городом станем. Давненько небесная канцелярия нас так не радовала: нынче она разошлась на полную, организовав почти летний денек. Но вот вашей покорной слуге почему-то было грустно. Может от того, что я сидела в душном классе и прекрасный пейзаж могла лицезреть только через призму пятнисто-грязного оконного стекла. Как птичка в клетке, рвалась на свободу, а злые педагоги не желали отпирать засов.

Внезапно мысли накатили на меня, как соленая морская волна. Бывает во время повседневной суеты – ты словно просыпаешься, начинаешь чувствовать Жизнь всей кожей, каждой молекулой тела. Я подумала о том, что ежедневно, как в темнице, жду конца учебы, а на следующий день снова возвращаюсь обратно и жду окончания срока, чтобы на следующий день вернуться сюда, сесть за парту и начать ждать. Мне не нравились скучные уроки, мне не нравилось то, что говорят учителя, мне не нравился унылый декор педагогического учреждения, мне не нравились белые лампы в решетках и окна, находившиеся всегда слева. Шесть часов своей жизни я тратила на то, что не любила. А потом шла домой и спускала еще несколько. В пересчете на проценты выходило явно кругленькое число, но сейчас был не урок математики, и сказать какое, я, пожалуй, не смогла бы. Знала, что школа необходима: для успешной карьеры, развития моей личности и становления общественной роли (сколько умных слов, хи). Но тем не менее было жалко каждой секунды, каждой ее сотой доли. Трудно поверить, что с таким отношением к программе я довольно хорошо училась, но усидчивость и привитое семьей чувство долга не оставляли мне выбора. Тратила много сил на монотонную, подчас никому не нужную работу вроде контурных карт, корпела над зубрежкой параграфов и получала свои пятерки в обмен на ускользающие песчинки в часах моей жизни. Причем понимала, что все пустое, никому мои оценки счастья и кошачьего благополучия не принесут, тем более мне. Но страх огорчить родителей, которых я так любила и уважала, был сильнее здравого смысла. Эх, все очень хитро и ловко было устроено в этой рабской системе мозгового насилия. Я вспоминала названия еще не открытых книг с такими соблазнительными аннотациями, которые я могла бы прочитать за проведенное здесь время. Ах, сколько я могла бы гулять в парке под сенью дубов и кленов! Ветер ласкал бы мои волосы, а солнце играло в прятки, то скрываясь, то выходя из-за облаков. А можно было бы вести глупые девичьи разговоры с подругами, обнимать маму, папу или мечтать о любимом. Впрочем, уроки мне в последнем никогда не мешают.