Дарья Ильченко – Влюблённый Дурак (Щенок) (страница 7)
Если горят фонари, кто-то будет гулять.
Кто-то будет. Но не ты.
Если говорят о тебе, кто-то будет страдать.
Кто-то будет. Но не ты.
В просветах домов видно солнце моё,
Кому-то видно. Тебе.
Может быть, и сердце бьётся моё,
Не кому-то. А тебе.
Это была осеняя неделя, одна из тех, когда на улице теплее, чем обычно, и сердце оттаивает вместе с инеем на сухой траве. Когда кажется, что снег никогда не вернётся в наши края. Так называемое затишье после изматывающего, сбивающего с палубы корабля шторма.
Каждый вечер поэт погружался в листы исписанной чернилами бумаги. Черновики разбросаны в беспорядке то на подоконнике, то на застеленной кровати, то в кухне и даже прихожей. И в одном окне зала безустанно горела яркая тёплого жёлтого цвета настольная лампа.
– Их труды оценят тихо… Первый лист черновика, – бубнил Владимир себе под нос, пока записывал строки на листе, – Зачернован навека!
Закончив три листа поэт тут же бежал отправлять их Лили. Не дожидаясь её дома, он бросал сложенные листы в почтовый ящик и уходил обратно. Девушка, каждый вечер возвращаясь домой проверяла почту и находила исписанные ровным подчерком листы. На обратной же стороне, иногда красовались те самые черновики, кривые и перечёркнутые, с забавными пляшущими по строкам буквами. Видя их Лиля тут же улыбалась прикрывая рукой добрый смех, и поднимаясь по лестнице начинала читать стихотворения одно за другим. Затем звонила ему и критикуя не понавившиеся строки, просила переписать заново. Одни стихотворения девушка и вовсе мысленно вычёркивала с листа, а поэт на той стороне телефона чернилами ставил тонкий крестик. И так вечер за вечером собиралась отборная поэзия Вава́, которой девушка сулила успех. Более всего он доверял Лили, её мысли находили отклик в его строках. Поэтому с большим любопытсвом он слушал что она чувствует. Пройдя закалку чувствами стихотворения попадали в руки друга О., чья деятельная мысль исправляла ошибки и структурировала столь чувственную поэзию.
К концу недели всё было готово. Свежие, только выложенные сборники стояли на витринах книжных магазинов, готовясь явить миру чувства поэта. Утром он пошёл к Лили со своей первой книгой, купленной по дороге к ней. В магазине книжку заботливо обернули подарочной бумагой и перевязав красной лентой под цвет обложки завязали бант. Владимир хотел сделать Лили подарок и пригласить на шоу воздушных гимнастов, которое шло только этим вечером. В радости предвкушения он ещё раз проверил билеты и сунул их в карман.
Придя к ней в гости и он открыв ключом дверь, он замер прямо на пороге. Владимир видит чемоданы… Пройдя по длинному коридору до гостиной, дома поэт никого не застал. Комнаты пусты и даже знакомая Э. и по совместительству сестра Лили давно здесь не появлялась. В потрясении от одной только мысли о её отъезде, его ноги подкосились. Опустившись на низкий шкаф для обуви в прихожей, он убрал руки в карманы и нащупал два билета.
– Шоу Акробатов только сегодня! – прочитал он вслух. Владимир ушёл также стихийно и молча, как и нагрянул, закрыв дверь на замок.
Дома на звонки никто не отвечал, он бродил по комнате из угла в угол, не зная что и подумать.
– Пустые ли чемоданы? Полные? Ах, дурак, я ведь не поднял, не проверил! – он закричал, ударив ладонью по лбу, – Может быть, им не понравилась квартира? Может быть, Лили хочет вернуться в свою на Литейном?
Вечерело, приближалось выступление, а Лили всё более отрезвляла поэта холодным, леденящим молчанием. Он кинул взгляд на пальто в прихожей и вспомнил про билеты. Решение пришло само собой.
– Страдалец будет несчастным в любое время и в любом месте, – холодной рукой писал он в дневнике, – Я не из тех людей. Теперь сталь закалена, булат имеет цвет и свойственную окраску, те узоры, которые приобретаются только под натиском. Всем сердцем благодарю за эту грубую закалку, Лили!
Он собрался и хлопнув дверью пошёл на праздник без Лили. Не забыв о втором билете Владимир пригласил знакомую однокурсницу Лизавету, которая имея резвый нрав и быстрый шаг, уже ждала поэта у входных дверей. Раздался звонок, застучали барабаны и восторженная музыка приветствовала артистов. В зрительном зале воцарила тишина. Изумлённая публика наблюдала за ловкими движениями акробатов, среди которых Владимир разглядел мальчишку с расшибленной губой. В потёмках сцены тот передавал обручи, булавы и прочий инвентарь.
И тут Владимир глубоко задумался. Поэт вдруг начал представлять, что могло случиться с юным акробатом и как тот гордо снова и снова выходил на сцену. Он ещё не выступал и находился лишь на подмостках. Однако же, губа выдавала старательный труд, который никогда не увидит обычный зритель и поэт. Как жаль ему было видеть хрупкое дитя, побитое трудом. Эта сцена тронула Владимира до глубины души. Но, поэт верил, что тот сумеет.
– Он дорастёт до купола, он взойдёт на сцену и покажет нам великую силу, которую нарабатывал годами! Он сможет, он всё сможет, – думал поэт. Время прошло незаметно, распрощавшись с Лизой он вернулся домой.
Я завёл привычку записывать все идеи. Не то чтобы это была необходимость. Но теперь я видел и наблюдал за линией мыслей и как росли они изо дня в день.
"Гутаперчивый мальчик"
Гутаперчивый мальчик свалился с каната,
Разбил губу и нос.
И хрупкая стопа юного акробата
Изгибалась знаком вопроса.
Гутаперчивый мальчик, слезу поддевая,
Привстал с натянутого ковра.
Лишь красные губы тихо шептали:
«Ещё не дорос до тебя.»
Гутаперчивый мальчик на босую ногу
Вновь надевает туфлю.
С тех пор прошёл трудную дорогу,
Дабы легко изогнуться в дугу.
Всю ночь из головы моей не выходил тот мальчик, и более всего меня пугало то, что видел я в нём себя. На утро, когда за окном ещё тёмное небо укрывало головы спящих и даже птицы молчали в тишине, в моей квартире раздался звонок. Я протянул мягкую сонную руку к телефону и услышал беспокойный и размеренный голос.
– Не пишите никому стихов, Вава́, – говорила Лили.
– Но как же..? Я ведь пишу.. Я не могу..
– Вы любите ещё кого-то кроме меня?
– Нет, конечно, нет!
– Тогда не пишите!
– Хорошо…
Разговор меня напугал, он оборвался также резко, как и начался. Я открыл глаза и дотянулся до будильника. Боже мой, четыре четырнадцать. Несмотря на раннее утро я более не мог уснуть и сложив руки на животе смотрел в потолок, пока первый луч ни проскользнул по стене. Что же, если мне нельзя более ни одной строки написать о ком-то ещё, то о себе то я могу. И пусть в этой лжи зародятся новые мысли как птица феникс из пепла, если можно таковой поступок называть ложью. В соседних комнатах, то сверху, то снизу попеременно зазвонили будильники.
Доброе утро. Всем пора на работу, – безразлично подумал поэт.
Эта неделя будет абсолютно свободной от выступлений. И о пьесе в театре пока молчат. Жизнью друга О. я не слишком уж интересовался, да и он моей шибко не дорожил. Хоть и признаюсь критик и редактор он от бога. Лили вероятно уже успела отдохнуть от нашего общения и я решился пойти сегодня к ним. Во мне теплится надежда о том, что те чемоданы уже вывезены в старую квартиру и я смогу найти более приятую и вероятно, без протекающих потолков где-нибудь в уютном светском уголочке центра.
К обеду Владимир вышел из дома. На пустых улочках изредка встречались один, два прохожих. Обычно они шли в кафе или пекарню, чтобы выпить чашечку кофе и съесть то, чем славится заведение. Поэт следуя их шагам пришёл к ресторану.
Так вот где были люди всё это время ? , – подумал он, войдя в заведение, почти все столы которого были заняты.
И казалось бы, когда нужно бежать на встречу, ноги шли самым медленным шагом и глаза спокойнее обычного искали куда-бы сесть. Он нашёл свободный стол и размеренно пил одну порцию эспрессо, словно это была маленькая условность, которую нужно соблюсти, чтобы остаться в тёплом зале. Его мысли вновь вернулись к Лили. И что-то неожиданно подорвало его с места, поэт вскочил со стула и ринулся через двери на улицу. Добежав до дома Лили он поднялся по лестнице, выискивая глазами заветный номер квартиры. Он остановился и сделал вдох, чтобы успокоить стучащее от нервов и длительной пробежки сердце. И не успев прикоснуться к звонку Владимир вдруг услышал:
– Не обещали не изменять себе. Значит, можно врать? – раздался голос друга О. за дверью.
Что-то вновь повторялось, ведь Лили было нехорошо в прошлый раз. О. портит ей настроение. Собираясь с мыслями и настраиваясь на серьёзный разговор думал поэт. Он решительно постучал в дверь, готовый услышать её голос и увидеть улыбку. Однако же, его ждало разочарование…
– Езжай с нами!
– Зачем? Я не узник, не гонимый. И вашего беспокойства мне надоели пантомимы. Куда сбегаете, зачем? От нас людей или от себя же? А я скажу, что знаю зачем. Но пусть вам кто-нибудь иной расскажет. Кто вы, где вы и для чего, а мне не нужно иного кино, чем то, что я вижу. А вижу я одно.
– И что же ты видишь, Вава?
– Лили, не бегайте за автобусом и мужчинами.
– Хватит!
Хоть и признаюсь, литературный труд у меня получается, безусловно, хорошо, но здесь я же я не мог подобрать слов на ответ и лишь одно вырвалось из моих уст.
– Застрелиться и не встать! – вымолвил последнюю фразу Владимир.
Что-то безудержно пламенное, изматывающее и болезненное вырывалось изнутри, прямо из грудной клетки моей, ломило кости и выкручивало руки. Гнев ли это или подобное ему чувство? Когда не слышат и не слушают, словно бы стоишь за стеклом, которое нельзя разбить. Или можно? Просто я не пытался даже постучаться. Ревность!