Дарья Ильченко – Влюблённый Дурак (Щенок) (страница 9)

Я перекрою ими скатерть,

Их не сотрут здесь никогда.

Не уходи, оставь на память

Фимиам исступления, затая.

Маменьки в квартире не было, как не было в общем то никого. Каким-то нелепым образом я вновь остался один, сам отправив людей в путь. Никто более не ждёт и не скучает, не справит телеграммы о здоровье. Я стоял как дурак один в пустой и пыльной прихожей, устланной газетам «Правды», дабы не попортить старинный паркет.

"Беспробудная лень"

Я закрываю двери и ложусь спать.

Невероятно удобная сегодня кровать.

И небо белее, и вечер столь бледен,

Ах, эта усталость от беспробудной лени.

Я не написал ни одной строки с их отъезда. Уже неделю, или больше, не могу за этим наблюдать. Счёт времени останавливается, когда властен над телом Морфей. Тем и прекрасен сон, что в нём не чувствуется боли, однако же, мне снится один и тот же сон. Его действия как в театре немного меняются из раза в раз. Раскрывая слабость моего существа, мои желания и мысли. Порой, когда сюжет доходит до кульминации, страхи то и дело превращаются в кошмары.

Сегодня я видел конец. О нет! И вновь начало! Как представление самого Морфея в огромном театральном зале с Царской ложей и четырьмя ярусами. Почти во мраке зала со стенами бордового цвета и золотой окантовкой блистала люстра. Зал оказался переполнен, Морфей спустился со сцены и вошёл в ряды зрительских кресел. Глаз одного зрителя он увидел открытым, следящим за неизвестной магией. И обругав его, теперь, на уже закрытые глаза он накинул одеяло, словно это туринская  плащаница! И я разглядел лицо того зрителя, это была Лили! Пошатываясь я с ужасом наблюдал как Морфей подошёл к ней и, приоткрыв занавесу одеяла, сказал:

– Дальше наш закат! О, ближе наш рассвет. Имя твоё…   Больше терпеть эти оковы страха, выкручивающие руки не могу. Когда закрываешься одеялом, когда прячешься, а вокруг кто-то витает. Я должен что-то с ним сделать, сказать ему, подойти, не закрыться от страха под одеяло! И я просыпаюсь. Наконец…

Проснувшись посреди ночи в холодном поту я вспомнил о готовой пьесе, которую когда то отдал Лили. Она наверняка лежала где-то у неё дома. Вскочив с кровати я побежал к шкафу. На улице моросил противный мелкий дождь, который при невнимательном взгляде из окна даже и не заметишь. Я и не заметил. Поэтому накинув первую попавшуюся под руку рубашку и схватив брюки я побежал к порогу за ботинками. Вспомнив о том, что бросил ключи от квартиры Лилик на стол в кухне, я вернулся и не мог их схватить. Они будто сами не давались мне, выпрыгивали из рук.

– А чёрт знает, что происходит! – порываясь выкрикнул поэт.

Я выбежал из дверей, только и успевая закрыть свою квартиру, как вдруг заметил на лестнице большого белого кота, с хвостом, который не иначе как песцовый, нельзя и обозвать. Весь пушистый и чистый он бродил из угла в угол, подметая пусть и порядочный, но грязный от ботинок подъезд.

– Вот дурак! – подумал я и сразу перебил себя же, – Животные, они искренни чисты и грязь на лапах не сравнится с грязью на языках людей, которым они доверяют свою жизнь…

Я аккуратно прошёл мимо него боком, чтобы не потревожить вольные скитания товарища и побежал по широкой лестнице вниз. Стены парадной имели ярко-жёлтый цвет и потому, даже в ночи казалось вполне светло для прогулки без освещения. Только об расстеленный ковёр на ступеньках я эпизодически запинался и почти падал ухватываясь за перила.

Я добежал до первого этажа и ничто меня не тревожило, впрочем, слышал я только себя. Как перебивается ритмичным стуком сердце и краснеют горячие щёки от быстрого бега и звон ключей в карманах брюк заполнял сонную, почти театральную тишину высоких потолков и величественных старинных стен. Упёршись носом прямо в двери из парадной я остановился на десяток секунд, чтобы поправить рубашку, хоть людей на улице наверняка нет и красоваться не перед кем. И тут я услышал неладное, барабанный стук отражался от крыш и звенел по асфальту дороги. Только тёмно-бордовые двери отделяли меня от него, являясь источником покрывающим тайну, которую всем нутром хочется  узнать, а невозможно и никогда не представится возможным. Я притронулся к ручке двери и подержав тут же отпустил.

– Не судьба?… – тихо произнёс поэт и отошёл от дверей, словно от чего-то чуждого.

Поднявшись по лестнице на третий этаж я вновь увидел кота. Тот словно учёный продолжал бродить из стороны в сторону, вероятно, надумывая какие-то занятные мысли. И вдруг в порыве весеннего помешательства пушистый зверь встал на задние лапы, а передними взлез на стенку, уцепившись когтями о жёлтую штукатурку. Истошные вопли пронзили мои уши, казалось, он рычал как лев, которого заточили в маленькое тельце. На улице накатами разразился гром и длинная молния озарила небосвод. В окне промелькнул её укор, осветив интересного зверя сквозь огромное окно подъезда. Кот казался то ли большим животным, то ли человеком. Во всяком случае, в белом луче света его глаза стали большими, словно человечьи. В эту секунду он впился в меня зелёным взглядом, в котором блеснула искра. Молния угасла и кот как ни в чем не бывало уселся на ступеньку, сложив лапы, он сделал самое наивное и доброе выражение. Переругавшись я ущипнул себя за руку, дабы убедиться в реальности происходящего. Все лампы зажглись и вмиг наполнили парадную светом. Из какой то квартиры доносился запах тёплых ранних пирогов, заполнив уютом пустую лестницу, на которой единственными гостями были мы с котом. Выдохнув я сделал пару аккуратных шагов вперёд и уселся рядом и с пушистым зверем.

– Тишина… Надо же, как нежен и глубок город в ночи. Казалось, я слышу свои мысли и они слышат меня. Поэтому они говорили в моей голове ещё тише, чем днём, почти шёпотом. Тшш… , – приложив палец к губам произнёс Владимир и соседский кот посмотрел на поэта.

– Не наше сейчас время, нет, не наше. Сядь рядом со мной  помолчи, послушай. Что ты слышишь? Дождь. А вот слышу себя, представляешь? От боли томящей в тоске закричу! Когда человечность мою отнимут?! Закричу…

***

Так сладко воздух не пах в холода,

пьянящие ноты парили по ветру.

Хоть пьяным не был, клянусь, никогда,

усладой позволь насытиться клерку.

В бреду впервые разглядел свечу,

комод освещала каждую зиму.

От боли томящей в тоске закричу:

«Когда человечность мою отнимут?»

О, годы прозрения, вы ковали узды!

Глаза одуряли священною пылью.

Дорогой одной с утра час, два езды,

начал порой забывать своё имя.

В закрытом окне обитала печаль,

порода моя её не принимала.

А сердце моё заводило скандал,

и только душа на чай зазывала.

Не отводя взгляда от слушателя Владимир усмотрел как кот внимательно слушал поэзию, будто что-то да понимая. Он то кивал головой, то водил носом по воздуху, выпрыгивая из ритма строк и вновь садился на ступеньку.

– Небось, если б не кошачья жизнь, так стал бы Академиком! Учил студентов в институте, с лекциями по городам выступал. Умные, очень умные глаза! – поглаживая мягкую шёрстку кота восхищался Владимир, – Сколько же сейчас время? Дождь прошёл, мне пора идти.

Я открываю глаза и вижу люстру, стрелки настенных часов в комнате показывают семь пятнадцать утра.

– Вот так дела.. – подумал поэт.

Не поднимая головы с подушки я разглядывал телесного цвета потолок, который освещало летнее яркое солнце. Сердце заходилось от тревоги и я останавливал его рукой, прижимая ладонь к груди, стараясь отдышаться. В сонной неге я всё же встал с кровати, промокнул лицо в холодной воде, привёл себя в порядок и оделся. Открывая входную дверь квартиры я услышал скрежет, будто несмазанные петли оповещали весь подъезд о невнимательном и скупом хозяине. Дверь упёрлась в какой-то неизвестный предмет, я заглянул за неё и увидел стоящего на задних лапах кота, который изрядно старательно царапал её острыми когтями.

– Академик! – вскрикнул Владимир.

Кот как-будто не замечая прохожего настойчиво продолжал своё дело. Демонстрируя острое упорство он хмурил брови и прижимая уши разъярённо раздирал толстыми острыми когтями деревянную преграду.

– И чей же ты?  – шёпотом я вопросил бездомного собеседника, – Шерсть вычесанная и чистая, значит, кто-то ухаживает за тобой. Может, ухаживал?… Ладно, если к моему приходу тебя не будет, значит, ушёл домой.

И Владимир спешным шагом помчал по расстеленному красному ковру на лестнице парадной. Солнце необыкновенно ярко освещало любимые улицы Петербурга. Малая Морская не имела просветов между домов, однако, в окнах одного светло жёлтого здания солнечные лучи отражались так усердно, что пронзали весельем, казалось, весь город и даже моего знакомого поэта. С опущенным на ботинки взглядом  он медленно шёл и вдыхал свежий утренний воздух. Но на его губах была лёгкая игривая улыбка, а глаза чуть щурились от взглядов удивлённых прохожих. Дела то его в гору шли и сборники стихотворений с лихвою распродавались. Владимир приостановился и сняв пиджак перекинул его через плечо, так и шёл поэт дальше держа его одним указательным пальцем.

С Сенатской уж было видно воду и я чувствовал приближение дома Лили. Необычайное волнение затрепетало у меня внутри. Оно началось в животе, затем поднялось в грудною клетку и ушло в ноги. Они стали ватными и не слушались моих приказов, но делать то нечего, я стоял посреди дороги и нужно было её перейти. В помутнении я дошёл до заветного дома и поднялся по широкой лестнице парадной. Ключи от квартиры звенели в руке и я с лёгкостью открыл дверь, словно хожу сюда каждый день. На паркете всё так же лежали газеты и пыль покрыла добрую часть пустых шкафов. Не снимая ботинок я прошёл в спальню, на заправленной кровати больше не лежало платьев всевозможных цветов, изящных украшений и даже какого-нибудь зонта от дождя…