Дарья Ильченко – Влюблённый Дурак (Щенок) (страница 8)

Строки зародились само собою и крысой я чувствую я себя, чтобы не клеветать, скажу прямо. Не о себе я пишу, но вижу теперь себя в этих горящих и холодных строках.

"Как крыса под пол, в темноте без свечей"

Он непреклонен молитвами к Богу,

Но тайно, от людей всех уходя,

Падает коленями на землю голую,

Чёрные кудри перед ним склоня.

О, странно! О Боже, это как странно!

Не Ты ли даровал мне свет очей?

Зачем ухожу? Зачем убегаю?

Как крыса под пол, в темноте без свечей!

Они не поймут: их воля – преклонение.

Воля – преклонение? Греховным делам!

Я буду верить, буду верен,

Тому, Кто мне свет очей даровал.

(Разговор с Богом верующего, который, как и каждый из нас, нашёл свой смысл жизни, интерес и истину.)

И знаешь, мой друг, а ведь самое страшное для писателя, поэта, когда в собственных страшных строках видишь себя! И пусть сгорит один том, я напишу следующих, его мне не жаль, как не жаль и себя. Да только моя рука остановится перед пламенем и положит книгу на стол, а кто остановится меня? И не век таков, а люди таковы, думать о себе каждый горазд, а ты подумай о другом человеке. А потом сделай самое благородное из того, на что способна твоя натура.

Когда-нибудь она поймёт, я был верен в своих догадках. Лишь бы поздно не стало тогда. Я ушёл и долго думал и думал расхаживая по людным улицам. К вечеру на огни Невского как на солнце слетался люд и парочки бродили вдоль каналов. Кто-то войдёт на улицу и улыбка появится на его лице, другие пропадут растворяясь за углом жёлтого дома с колоннами. Они не знают меня, я не знаю их и так должно быть, всё так и должно быть. Смирение пришло ко мне быстрее отчаяния и я пришёл к своему дому и к выводу о том, что если любишь, нужно позволить человеку делать то, что он хочет. И Владимир с лёгкой мыслью тут же сделал вдох свежего ночного воздуха и отпустил Лили.

– Кого-то ожидает жёлтый дом!, – послышалось среди голосов из соседнего окна.

– Не меня, – ответил Владимир.

Пар вознёсся к верхним этажам и растворился в чёрном небе среди тёплого света фонарей. Он неспешно открыл потёртую дверь и вошёл в парадную. В кармане звенели три ключа: один от квартиры и второй запасной. Третий был самый важный. Это ключ от машины, которую Владимир вот-вот собирался подарить Лили. Её только привезли из-за границы в Москву, а из златоглавой столицы доставили в Петербург. Машина стояла около его дома. Поскольку прав на вождение поэт не имел, да и любви к вождению не питал, машина стояла под северным ночным небом и ждала свою обладательницу. Идти было от Лили до поэта недалеко, всего два дома. Теперь же что?

Владимир зашёл домой, небрежно снял ботинки на толстой подошве и скинув пальто на полку для обуви отправился на кухню. Он включил лампу с тёплым почти оранжевым светом на столе и  сел писать. Он писал и писал и карандаш скрипел в его руке. И корпус его склонился над столом от того, что на белом листе бумаге лежала фотография любимой Лилик.

И вот всматриваясь всё дольше в её лицо и улыбаясь от волнения скользил карандаш по листу и перечёркивал все стихотворения. Кроме одного:

***

Любым взглядом ловлю

твоих волос цветную усталь.

И говорят: «Нет любви!»

Но почему же мне так грустно?

Этим подарком мне удалось хоть немного отсрочить поездку Лилик с нашим общим другом О. теперь рвавшимся заграницу. Его идеи были новы и непонятны даже мне. Он то бился в истериках создавая новые литературные жанры, то изобретал в своих фантазиях невероятные чертежи, которые не переносил более на бумагу. И чем гениальнее казалась его идея, тем сложнее стало выносить самого творца. Вероятно, своим гением он изводил Лили, однако же, она им восхищена, ничего с тем не сделать. Полгода Лилик изучала автодело, с чем справлялась вполне успешно, ведь белоручкой точно не была и сама лезла на рожон, помогать чинить машины на уроках.

Однажды январским вечером она пригласила ко мне домой несколько известных писателей и поэтесс, которые особо увлечённо разглядывали меня, подперев одну щеку рукой. Я прочитал несколько произведений и последнюю пьесу «Дурак». Поморщив лоб и сжав губы Лилик тихонько отвела меня в строну от публики и попросила написать что-то большее, настоящее и убедительное.

– Что может быть более убедительным, как ни подлинная история? – задумался Владимир.

И всё же, поцеловав её в щеку, он отправился за кухонны стол скрипеть карандашом. Более всего поэт любил писать карандашами и разбросанные огрызки под стулом и столом напоминали зрителю о скрытом от чужих взоров писательском труде.

Сначала Владимир написал рассказ, который сам величал как «Дядя Петя в Домике». Представив прозу февральским вечером дома у Лили, он величаво подняв руку словно Петр Великий, громогласно читая рассказ. Лилик была в восхищении, но потребовала, чтобы поэт доработал занимательное произведение и превратил его пьесу, которую увидит весь мир!

Это произведение стало её маленьким капризом, который я выполнил. Однако, меня мучило название, я никак не мог подобрать что-то более изящное, чем есть. И тут в моей голове возникла одна глупая и светлая мысль, пусть это будет её «Каприз»!

И вот к концу месяца Владимир отправил ей, как полагается, пешком на своих ногах, прямиком в почтовый ящик большой жёлтый конверт с исписанными листами новой пьесы. Вечерами  Лили читала взахлёб его произведение, разгуливая из стороны в сторону по холодному полу террасы. Среди ночи раздался телефонный звон и Владимир подскочив с кровати услышал в трубке одобрительный возглас девушки. Пьеса так и осталась лежать в её в квартире.

Получив права к середине весны Лилик лихо возила меня по светскому Петербургу. И всё более на щенка я походил, не отрывая взгляда от неё и улыбался как дурак, подчёркиваю, дурак, но от счастья! И в прочем, длилось оно не долго.

В первые майские дни стояла тёплая и, на удивление, ясная погода. И лишь в душе моей была слезливая промозглая осень. И с приближением летней поры мир вокруг становился всё более и более оранжевым, затем жёлтым – пока вовсе ни превратился в серый. Чёрно-белое кино без музыки, в холодном влажном помещении с открытыми окнами, вот что я чувствовал сейчас. Вечерами мы с Лилик и О. приезжали к ней в квартиру. Она неспешно складывала вещи в большой раскрытый чемодан в своей спальне. То любимую фиолетовую кофту, то платье или брюки, и делала это настолько неумышленно и незаметно, что к концу месяца я и сам не заметил, как два саквояжа наполнились доверху, а полки опустели.

Последним вечером мая она уехала.

Глава 4

Фимиам исступления

(Ты? Вы.)

И с неизлечимою болезнью

Я уйду с грустью домой…

Лишь сердца нет, да и не нужно.

Неизлечимо болен он и мной.

В.Д.

"Ты? Вы."

Хотели – ты, а стали – вы,

На пристани холодной.

Не беспокойтесь, у Невы

Секрет в засове плотном.

Тридцать первого мая в семь вечера окна квартиры Лили были распахнуты настежь. Запах свежей зелени на деревьях заполонил пустой зал, спальню и кухню. В прихожей ютились мы с О. и тремя чемоданами, один из которых я держал в руке, а на двух сидел мой друг. Лилик всё ещё бегала по квартире выискивая что-то по углам, хоть за окном уже и стемнело, а водитель в ожидании с горяча подавал сигналы, которые впрочем было почти не слышно. У неё в голове была суета и радостное предзнаменование новых встреч, О. видимо уже хотел спать и подпирал рукой подбородок, а я сквозь туман в глазах пытался отчётливо разглядеть и услышать хоть  каплю разума, которые пылился на дальних полках в огромном мире моих чувств.

Я вновь услышал сигнал и он разбудил О., я понял, что время поджимает, нет, оно подходит к концу, остались последние секунды вместе. И я поспешив вытащил из широких штанин маленький сборник стихотворений, от самых первых, тех, что я читал на первом вечере Лили и до последнего, написанного сегодня ранним утром под лампой на кухне. Согнувшись в три погибели, чтобы написать как можно аккуратнее, аккуратным подчерком я выводил на первой странице после обложки надпись:

« Значимее этого, у меня более ничего нет. Вспоминайте обо мне.

Ваш Щенок. »

Я кинул книжку в карман её пальто, которое висело рядом со мной на крючке шкафа.

– Ну что, ты готова? – уставший голос О. звучал особенно глухо и почти не слышно.

Звонкое, – Да! –  послышалось в другой комнате.

Лили вышла из кухни и подбегая ко мне захватила в одну руку пальто, в другой же у неё лежали какие-то бумажки. О. взял два чемодана, я так же один, мы спустились по лестнице парадной и вмиг оказались у машины на улице. Я сложил чемоданы, пока они усаживались, водитель сел за руль, всё было готово к отъезду. Эту машину затем переправят им в другой город, другую страну, ведь это всё таки подарок Лили. Пусть мне и менее всего хотелось, чтобы в ней так же много времени как и Лили проводил О. Да бог с ним, пусть сидит! Но без неё!

Не осмелившись распрощаться я подошёл к машине пожать руку О., пожелав удачной дороги и посмотреть в глаза Лили. Друзья обнялись и машина тронулась. Смотря вслед последним отблескам её силуэта, я почти распрощался со всеми воспоминаниями и людьми. Убрав руки в карманы, которые теперь были пусты, я ушёл домой.

***

Забыть людей – нести обет.

И если я тебя забуду,

Я сотни томных силуэтов

И пируэтов раздобуду.